Перед «очарованием» короля-победителя не устояли даже ученые, проповедовавшие идеалы просвещения. Великий Лейбниц после Нарвы объявил, что Москве уготована участь быть покоренной Швецией, и приветствовал установление власти Карла «в Москве и дальше вплоть до Амура».
Первая Нарва, как никакое другое событие, засвидетельствовала факт отсталости России. Правда, при знакомстве с ходом сражения иногда кажется, что русским просто отчаянно не везло. Но это не так. На самом деле все эти случайности — от несвоевременного отъезда царя до вьюги в лицо — лишь умножили общую слабость и неподготовленность страны и армии к войне в целом. Громкая победа шведов сложилась из мелочей, но таких, которые оттачивались и пригонялись друг к другу долгими годами; мелочей, требовавших образованности и опытности офицеров, обученных до автоматизма солдат. Победа приходила к ним, потому что барабаны вовремя подавали сигналы, посыльные скоро разносили приказы, начальные люди всегда знали, что надо делать, даже тогда, когда было не ясно, что делать. Отлаженная система управления армии превращала ее в идеально настроенный механизм, не знавший сбоев.
Но и этого мало. Нужна была и была вера, скрепленная протестантской суровостью и приправленная спокойной уверенностью в силе шведского штыка и полководческой мудрости короля-мальчишки и его советников. Такое нельзя создать в одночасье. Такое складывается из прошлых и настоящих побед, оказывающихся залогом побед будущих. Такое обеспечивалось общим уровнем развития страны, ее четырьмя университетами, в которых, кстати сказать, учились немало шведских офицеров и генералов.
Что могли этому противопоставить русские? Царь сам позднее определил состояние своего войска как «младенческое… а искусства — ниже вида». Отсюда естественный вывод: «…Какое удивление такому старому, обученному и практикованному войску над таким неискусным сыскать викторию?»
С известными оговорками можно утверждать, что первая Нарва перечеркнула многое из прежних реформаторских усилий, продемонстрировав их поверхностность и ограниченность. С. М. Соловьев в своих известных «Публичных чтениях о Петре Великом» обмолвился, что царь привел под Нарву армию, которая совсем недалеко ушла от армий царей предшествующих — одним словом, «ветхое рубище с новою заплатою». Очевидность того, что в новое время одними «заплатами» обойтись уже никак нельзя, поставила перед Петром вопрос о системности реформ. На первый взгляд это звучит несколько парадоксально: нет ничего более конвульсивного и хаотичного, чем петровские усилия восстановить боеспособность армии после Нарвы. Царь метался по стране, судорожно выискивая деньги, людей, вооружение, продовольствие, припасы. Тем не менее сам масштаб обрушившегося несчастья заставил его заняться многими отраслями хозяйства и вопросами государственной политики. В действиях царя было мало системы, но зато постепенно прорисовывался системный подход. И если, по определению того же С. М. Соловьева, «неудача — проба гения», то Петр здесь оказался гением самой высшей пробы. Оказалось, что для него — чем хуже, тем лучше. Известна оценка Петром Нарвы: «Когда мы сие несчастие (или, лучше сказать, счастие) под Нарвой получили, то неволя леность отогнала и к трудолюбию и искусству день и ночь прилежать принудила и войну вести с опасением и искусством велела».
Но, может быть, царь лукавит? Ведь это признание прозвучало после Полтавы и Гангута, тогда, когда исход войны был почти бесспорен. А что на самом деле думал битый Петр сразу же после Нарвы? Да почти то же самое, хотя, конечно, Нарву как счастье еще не воспринимал. На двенадцатый день после нарвского побития, посылая Шереметева разорять владения шведов в Ингрии, он писал: «Не годится при несчастии всего лишаться». Из текста видно, что он подразумевает под этим. Нельзя падать духом. Негоже опускать руки. Не следует искать отговорки и оправдания. Надо продолжать трудиться. Вот чему его научила катастрофа 19 ноября.
