И еще одно. В оценке Петром Нарвы ощутим личностный момент. Похоже, он не может забыть о своем неосмотрительном отъезде из армии в канун сражения. Дело это действительно темное и для историков не во всем ясное. Крайности сильно разнятся. От обвинений Петра в заурядной трусости — бросил армию на никудышнего герцога де Круа и бежал, до полного оправдания царя — уехал, потому что не ждал сражения, за подкреплениями: 10 тысячами солдат Репнина и 8 тысячами казаков Мазепы, вынашивая планы вместе с саксонцами зайти от Печор в тыл Карлу и т. д. Историки вполне справедливо ссылаются на эпизоды из жизни Петра, когда он проявлял храбрость, не задумываясь, рисковал жизнью. Все так. Но как быть с другими случаями, такими, как паническое бегство из Преображенского в Троицу или бессильное отчаяние в Прутском походе? Известно, и у Петра случались минуты слабости. Один из пристрастных свидетелей — за собственное пленение следовало оправдаться (он сдался вместе с герцогом де Круа) — так описывал царя накануне отъезда из-под Нарвы: тот был растерян, полувменяем, пьян. Вывод прост: если таков государь, то что спрашивать с них, переметнувшихся с первыми выстрелами к шведам? Нет нужды спорить по поводу правдивости этой информации. Как нам кажется, в беспощадной оценке происшедшего под Нарвой, сделанной Петром, — косвенное признание того, что и он сам не без греха, что что-то действительно было.
И это что-то точит и точит его, не давая забыть о собственной слабости. Надо ли после этого кидать в Петра камни? Ведь важно не только, как упал. Еще важнее — как поднялся.
После некоторого колебания — идти «добивать» Петра или нет — Карл XII двинулся в Польшу. Свою роль сыграла амбициозность короля. Какую славу можно было добыть, разгромив «царя варваров»? Иное дело — Август II, курфюрст саксонский и король польский. К тому же, как мы знаем, Карл намеревался примерно проучить своего кузена: «Поведение его так позорно и гнусно, что заслуживает мщения и презрения всех благомыслящих людей». Карл вознамерился лишить беспутного Августа польского престола.
Амбиции короля были подкреплены вполне здравыми соображениями. Из двух оставшихся союзников в антишведской коалиции самым сильным признавался Август. Его и следовало громить в первую очередь. Упрекнуть Карла в том, что в 1700 году он недооценил Петра, едва ли будет справедливо. В способность России быстро оправиться от поражения не верил никто.
К тому же после блистательной победы сами победители выглядели далеко не лучшим образом. Об этом обстоятельстве как-то забывают, но между тем дело обстояло именно так. Виной тому — не Петр и Август, а вечные спутники всех военных кампаний того времени: болезни, трудности с амуницией, продовольствием и фуражом. Спустя месяц-другой после Нарвы в полках осталась лишь треть личного состава, способного выступить в поход. Испытывала армия большие трудности и в боеприпасах. Казна в спешном порядке вытряхивала из карманов шведских подданных последние кроны и эре, чтобы приобрести для короля порох и свинец. Словом, далеко отрываться от своих баз было рискованно, и даже Карл, поначалу сильно разгоряченный нарвским успехом, на этот раз внял разумному доводу.
После Нарвы царь превратился во всеобщее посмешище. Сидевший в Гааге А. А. Матвеев писал Петру: шведский посол самолично ездил к послам других стран и «с великими ругательствами… не только хулит ваши войска, но и самую вашу особу злословит». Посланник Петра в Вене князь Петр Голицын терпел такие унижения, что впору было плакать. Французский и шведский послы при полном попустительстве императорского двора открыто насмехались над князем. Лишь заинтересованность в канун Войны за испанское наследство в России, которая хоть как-то отвлекала на себя Швецию — традиционного союзника французской короны, заставляла имперских министров цедить слова приветствия при встрече с царским министром. Голицын, впрочем, не обманывался. Он прекрасно видел, что кроится за натянутыми улыбками. «Всяким способом надобно домогать получить над неприятелем победу, — умолял князь. — Хотя и вечный мир учиним, а вечный стыд чем загладить?.. Непременно нужна нашему государю малая виктория… А теперь войскам нашим и управлению войсковому только смеются».
Каждое слово в письме Голицына прямо-таки кричало о его правоте. Но легко было выпрашивать викторию, хотя бы и малую, а как добыть ее, если войска при одном только имени Карла XII приходили в смятение? Так случилось летом 1701 года, когда Карл форсировал близ Риги Западную Двину и кинулся на саксонского генерала Штейнау. В союзной армии было четыре петровских полка — около 4 тысяч человек, которых царь прислал на помощь Августу. Пользы от них не было никакой, поскольку, еще не вступив в бой, полки обратились в бегство. Казалось, что с такими солдатами ничего нельзя сделать. Еще счастье, что с уходом Карла в Польшу против Петра в Прибалтике остались малочисленные и не самые лучшие неприятельские силы.
