— Быть нужным кому-то или нуждаться в нем — есть ли тут различие? Или одно без другого не ходит?.. В тебе есть необходимая молчаливость и стойкость, и какая-то милота души и нрава — я могу тебе рассказывать себя, я это сразу почувствовал, как дар чей-то… Так кто кому нужен?
— Ну, себя ты рассказываешь даже Чемберлену.
Он не обиделся.
— Нет, это другое… И давай сегодня лучше не трогать его.
— Да как ты не понимаешь! Это же такой… он из песка веревку совьет и на ней же тебя удавит.
— Но он все-таки пытается размышлять. Значит, еще не совсем потерян?.. И кто знает, что может в будущем получиться из человека? Когда ему западет новое семя в душу?.. «Могий вместити да вместит»… Это, между прочим, любимая поговорка моего отца. А он знаешь где погиб? В войсках генерала Франко. Правда, он был врач и, даже воюя, не убивал, а лечил, но ведь — не республиканцев… А я вот — здесь, его сын… Кто может сказать вперед о своем будущем?
Я молчал, уж слишком неожиданным было это.
— Ты удивлен? — спросил Лео. — Или, может, теперь тебе неприятно со мной?
— Что ты говоришь! Забирайся сюда.
Он поднимался ко мне, на верхние нары, я подтягивал колени к животу, чтоб в проходе не торчала лишняя пара ног, чтоб ничего не заметил блоковый. Мы прижимались друг к другу, втискиваясь в узенькое пространство, можно было говорить едва слышным шепотом, но этот шепот странно заглушал все барачные звуки, гул и стоны, и ручейки иных голосов; отодвигались тени сожителей моих, зыбкие в воздухе, настоенном на дурмане, и теперь, вдвоем, мы как бы оставались каждый наедине с самим собой. Минуты, часы?.. Так безвозвратно летело время. Для меня наслаждением было просто слышать сам тембр голоса Лео и эти его словечки: «тоска-назола», «милота души, нрава», давным-давно исчезнувшие из нашего обихода и не знаю уж как сохранившиеся в его речи. Но возможно, потому и сохранившиеся, что русский для него был не таким уж обиходным языком, а скорее — книжным? Не знаю, я не успел спросить его об этом.
Но главное-то было в другом, и его попытался однажды объяснить сам Лео:
— Я ведь говорил правду: единственная истина на свете — принадлежать другому. Все остальное — с привкусом лжи… Радость быть преданным. Не долг, а радость. Я и сам узнал это чувство недавно. Потому, должно быть… да, раньше для этого мне не хватало цельности. Тут, наверное, весь фокус в том, чтоб отдать себя целиком, чтоб даже не заметить этого, а испытать только радость, безмерную и такую легкую, будто… да, будто бы сам по себе летишь в воздухе в солнечный день, без чьей-либо помощи, и тело твое невесомо, и ты так легко управляешься с ним, а блики солнца играют внизу, в синих озерах, и зелень листвы нежна, а ты летишь-летишь… И нет конца этому движению, которое внутри тебя. Перпетуум мобиле, — с неожиданной усмешкой закончил он, а все же голос его оставался взволнованным, и, чтобы еще снизить эту взволнованность, он добавил: — In tempestatibus maturesco[7]…
Но я опять попытался настоять на своем…
— Лео, но нельзя же и на рожон лезть с этими разговорами с рапортфюрером.
— А что же, лучше шептать в кулак? Ведь кто-то должен произнести то, что должно быть хоть раз высказано вслух. А мне это проще.
— Почему?
— Как тебе объяснить?.. Меня тут некоторые за юродивого, что ли, принимают, — он произнес это смущенно, будто и сам отчасти верил тому. — Ну вот… Это-то и хорошо.
— Но ведь словом их не перешибешь!
— Пока — словом. А потом — и non verbis sed actis[8]… Молот всегда найдется, когда железо вскипит. Да и сейчас уже наковальня позвенькивает — разве ты не слышишь?
И я вспомнил его слова о телеграммах коменданта лагеря — откуда-то они стали известны Лео? И чудо моего назначения на лесопилку… Все не так просто. И кто знает, что еще делается Лео и его друзьями, — ясно, ему одному все это не под силу.
Но о большем спрашивать было нельзя, и я умолкал.
— Тебе надо знать об отце, — помолчав, печально заговорил Лео. — Ты должен это знать… Он мне никогда ничего не рассказывал о своей прежней жизни в России. Вообще никогда, даже после усердной рюмки, — а в последние годы отец не брезговал ею… Да и весь присмотр за детьми держала мать. А он — так, домовладыка, и постепенно в доме скудела жизнь… Нас было трое детей, но до полных-то лет дожил я один, старший… Мама у меня тихая и всего боялась…
— Она жива? — спросил я. — В Париже?
