Он долго молчал. Должно быть, что-то ему все же невозможно было рассказывать.
Заговорил сухо, сдерживая себя:
— Вдруг приехал в Париж Тиссен, немецкий стальной король. И это никого не удивило, будто и не было никакой войны. Он жил в одном из лучших отелей, с женой, с собачкой, и прогуливался по улицам, и вое газеты печатали фотографии — Тиссена, жены Тиссена, собачки Тиссена и умилялись, какая она кудрявая. Собачка, а не жена… Ну, а потом ты знаешь: десятое мая сорокового года — через Бельгию, Голландию немцы вошли к нам сарынью, как нож в масло. И слышал, конечно, о панике, бегстве… Позже подсчитали: с севера, из Арденн, Эльзаса, Парижа на две в сущности дорога на юг бросилось больше двенадцати миллионов человек — жителей, просто жителей, а уж военных… Это был не просто разгром: все уверились, что от такого позора Франции, французам теперь не подняться — внутренне, душой не подняться. И гитлеровская ложь: «Французы — нация вырождающаяся», — уже не казалась такой кощунственной.
Все свершилось даже без надлома какого-либо. По-моему, это от множества прежних лишних слов так обветшали чувства.
А бегство лишь стало последним доводом — ultima ratio…
Я работал тогда в фирме, которая торговала сельскохозяйственными машинами, и десятое мая застало меня под Орлеаном, в маленькой деревушке. Все происходило на моих глазах, и мне не надо закрывать их, чтобы увидеть снова шоссе, замусоренное, в мерзких каких-то пятнах, отбросах, и бесконечную свалку машин пообочь, телег, велосипедов, колясок, и трупы… Одна девочка… Нет, я не берусь тебе передать этого!.. И вот что страшнее всего: мэр деревушки, человек пожилой и неглупый, в те самые дни продолжал строить для себя новый дом. Сам — за каменщика, стоял на стене, в добротном фартуке, с мастерком в руке и укладывал кирпичик к кирпичику.
«Меня это не касается, — сказал он мне. — И без того своих забот хватит!»
Я готов был броситься на него с кулаками, а он… он просто рассмеялся, взглянув на мое лицо. И удивился искренне:
«А вам-то что за дело до всей этой чехарды? Ведь ваша Россия в мире с бошами!..»
Это было хуже плевка…
И я ушел. Я даже не понял, почему меня так ранили эти слова. В моих понятиях «родина», «отечество» всегда были вне категорий частной жизни. Да я и сейчас думаю: не ими человек лечит свои душевные раны… Но в том-то и дело: я не лечился — я рождался заново. И вот тогда-то первый раз я подумал о том, что где бы я ни был, что бы со мной ни стало, Россия, должно быть, всегда будет со мной, и всегда будут со мной ее преимущества и ошибки. Преимущества?.. Нет, пойми меня правильно: их-то я ощутил не как выгоду, пользу, а лишь как долг, ответственность, которой раньше не знал… Да, это верное слово — «ответственность». Я еще скажу, как оно пришло ко мне в первый раз, как я понял: у русских — иная мера ответственности за все, и никуда мне от нее не уйти, она настигнет меня через тысячи километров, годы, через множество поколений… Даже если я сам сумею уйти в сторонку — во внуках моих, правнуках, но настигнет… Э-э! У нас будут внуки, как ты думаешь? Дети, внуки — наверное, это здо́рово!.. А я не успел жениться, — он посмеялся грустно и еще раз сказал убежденно: — Такая штука, эта ответственность: она — не за себя, и вот поэтому-то настигнет непременно, что ты ни делай. Но я-то и не делал ничего.
Так вот, этот деревенский мэр — самое страшное, как я сказал… Оно не во мне было, не в моем. Как бы объяснить?.. В каждой стране есть свои задворки, и не мне правосудием быть для Франции: она меня выхолила. Но именно поэтому я обязан был, если не судить, то хотя бы задуматься. Но стоило только начать!..
Я и до того немало помотался по деревням, насмотрелся вдоволь. Знаешь, у овернских крестьян есть такой обычай. Когда мо́лодец женится, он произносит перед алтарем молитву: «Святой Иосиф! Я просил тебя охранить меня от супружества. Но раз я все-таки женюсь, храни меня от измены моей жены. Если же она окажется мне неверна, прошу тебя, сделай так, чтоб я никогда не узнал об этом. А если узнаю, помоги мне, святой Иосиф, сохранить хладнокровие и продолжать жить в вере, что ничего не произошло!..»
Вот так. Какая бы беда ни случилась, делай вид, что ничего не произошло, прячь голову, — и тогда беда станет как бы несуществующей.
