Все это было несоотносимо с Наташей, он понимал это, понимал уже и то, что теперь их отношения не могут кончиться чем-то обрубленно-плоским, да и вообще не умел он так вот «здорово-живешь» сходиться с людьми. За те годы, пока жил один, были у него случайные связи с женщинами. Они даже не остались в памяти.
Совсем не то, что сейчас. И все-таки он спросил себя: «Но почему она так, сразу, поехала со мной? Значит, могла и с другим?.. А что? Она необыкновенная, уж к ней-то мужики лезли! И осталась чистенькой?»
Словечко это — «чистенькая» больно кольнуло.
Опять и опять искоса разглядывал ее лицо. Волосы хоть и каштановые, а было в нем что-то цыганское. Но без овалов, без южной приторности. Нос — так даже чуть-чуть уточкой. Какие-то несообразные черты лица. И может быть, поэтому так резко менялось его выражение: от безудержно, по-детски веселого до скорбного.
Наташа все больше нравилась ему, и он рад был, что поездка удалась, но теперь к этой радости примешивалась досада. Андрей вдруг, в первый раз за два дня почувствовал себя отдельно от Наташи, не вместе.
Увидел на дальнем зеленом холме стадо грязно-белых овец и сказал ей:
— Смотрите! Вон шашлык по горам ходит.
— Как шашлык?
— Вон, видите?
— Ах, овцы, — она наконец поняла его и поморщилась. — Ну, зачем вы так! Это же — не вы, Андрей, не ваше.
«Да откуда вам знать, что мое, что не мое!» — хотел ответить он, но промолчал. Действительно, эту прокатную фразу он слышал где-то раньше и с удивлением вспомнил об этом.
А она, словно заметив, что он недоволен, порывисто положила свою руку на его.
— Тут лучше Танзании! Спасибо вам, Андрей.
Она радовалась церквушкам на горах, их строгости и слитости с просторной и такой разной долиной. Они говорили еще о чем-то, но все равно никак не покидало его это досадное чувство недоверия — к ней ли, к себе ли самому?
Но оно, это чувство, ушло двумя часами позже и опять из-за какого-то сущего пустяка.
Им надо было ждать председателя райисполкома, и они пошли в музей. Он размещался в древней крепости, стены которой были высокими даже среди современных домов. В его залах все было тихо и строго. Но вдруг они увидели небольшую, аляповато раскрашенную картинку, на ней непонятную толпу народа и надпись рядом: «Акакий Церетели с местной интеллигенцией под чинарой». Андрей взглянул на Наташу, разглядел в глазах ее прыгающие искорки смеха и улыбнулся.
А рядом на стене висели какие-то темные железки, скрепленные проволокой, и еще надпись: «Макет радио, изобретаемый Гр. Нахудршвили». Андрей хотел уже рассмеяться, но Наташа грустно сказала:
— Жалко его, правда?
И верно, ему вдруг стало жалко этого никому не известного Нахудршвили, который давно помер и был, должно быть, искусным изобретателем: такие трогательные железочки, проволочки… Так бывает жалко разломанную детскую игрушку. Андрей опять с удивлением заметил в себе это чувство: один бы прошел равнодушно мимо, а тут…
Тут экскурсовод-женщина, которая вела за собой молчаливо-пришибленных всякими древностями школьников, сказала про одну из икон:
— Здесь Христос не так подвешен: под мышки. Поэтому сразу можно определить эпоху позднего Возрождения, — когда она произнесла это громко, заученно, Андрей и Наташа рассмеялись одновременно и выбежали из музея.
Был полдень. Но солнце грело не жарко. Улицы пустынны. Дома однотонно-серые, блеклые, а рядом, за невысокими глиняными заборами цвели сады. В них было листьев меньше, чем цветов, белых, синевато-розовых, фиолетовых, сиреневых… И этот контраст между тишиной, скудностью жилищ и говорливым, ярым цветеньем деревьев будоражил. Словно бы хлынул в городок, прорвав засилье каменно-скучного, пыльного, поток жизни новой, высвобожденной от всего обыденного.
Андрей и Наташа снова почувствовали себя вместе, слитно друг с другом и никак не могли унять смех. Председатель райисполкома, сухая, мужеподобная дама, с заметными усиками на верхней губе, взглянула на них недовольно, как только что экскурсовод в музее.
Но все равно — помогли письма — принимали их, как сказал Андрей, по высшему разряду. И хотя сами они просились в какую-нибудь тихую деревушку, председатель позвонила директору местного винного завода, и их поместили в гостинице этого завода, в бывшем княжеском имении, в заповедном парке.
В гостинице этой, старинном двухэтажном особняке с террасой и балконом, где больше никто не жил, Андрею дали ключи от него.
Комнаты, раскрашенные в разные цвета, с невероятно высокими потолками, лепными карнизами, мебелью, оставшейся, не иначе, от дедов — кресла с гнутыми ножками, громадные зеркала, полированные шкафы с округлыми боками.
Особняк стоял в глубине парка, про который директор завода с гордостью сказал:
— Сто восемьдесят две породы деревьев, ни одной похожей, — и показал почему-то на три совершенно одинаковых кряжистых дуба. Они были, должно быть, потому так одинаковы, что стояли еще без листвы.
По парку бродили павлины. А утром Андрея разбудил яростный щебет птиц.
