Классику Ульяна не любила, никогда не слушала, и даже если по протоколу приходилось бывать на концертах классической музыки, старалась сбежать в антракте, а если не удавалось, доставала телефон, включала какую-нибудь игру или читала в ридере книгу, не обращая внимания на презрительные взгляды престарелых кокоток, явившихся насладиться Шнитке или Моцартом. Кокотки потом благополучно засыпали под своими вуальками, нервно дергаясь, когда литавры исполняли замысловатый дробный пассаж.
Каждый раз, слыша грохот железных тарелок, Ульяна морщилась, сердце внутри екало, а память подсовывала картинки из детства.
Вот она, совсем маленькая, бежит на улицу «послушать концерт». Сколько ей было? Лет пять, не больше. Родители на работе, двери во двор открыты нараспашку, и только старая тюлевая занавеска служит преградой для мух, назойливых, тяжелых, как аэропланы. Если встать посредине и медленно крутиться вокруг своей оси, занавеска пеленала, превращая в мумию.
На частных подворьях «концерты» случались нередко. Забираясь на забор, Ульяна с замиранием сердца смотрела, как оркестр, наряженный в темное, медленно ступает по улице, старательно обходя коровьи лепешки. Пронзительный звук трубы бил в наглухо закрытые окна домов, а оттуда выходили насупленные мрачные люди в черном, вытаскивали гроб, в котором лежал старик с белой бумажкой на лбу, а иногда старуха в платке. Оркестр дул в дудки, бил в барабаны, а жестяные тарелки всегда вступали неожиданно, и от их грохота вороны летели в разные стороны. Люди плакали, бросали на землю еловые ветки, а потом можно было зайти в дом, и если хозяева были добрыми, то давали конфет и блинов. Блины Ульяна любила, и очень долго оркестр с фальшиво исполненной вариацией на похоронный марш Шопена ассоциировался с чем-то приятным. Ей даже казалось, что оркестр сам находит людей, у которых в доме праздник.
Потом оркестр пришел к ним.
Дед болел долго, а в последнее время вообще не вставал с постели, и по ночам все звал в бреду брата. Эти полуночные крики будили разве что мать, и она, сонная, издерганная, шла ставить свекру укол, а утром, невыспавшаяся, уходила на работу, оставляя детей и умирающего старика на свекровь и мужа, часто слишком пьяного, чтобы за кем-то следить.
Дед умер, а Ульяна даже не помнила, когда, и была ли она дома в этот момент. И только когда оркестр с омерзительными звуками ввалился в их двор, а в автобус поволокли оббитый красным гроб, она вдруг осознала, что это не праздник, и ударилась в рев. Родичи, слишком пьяные и страдающие, не обращали на нее внимания, и только разрывавшаяся во все стороны мать нашла время усадить ее в спальне на кровать, поставить прямо на покрывало тарелку с блинами, шлепнула поверх ложку сметаны и, скупо погладив по голове, убежала обслуживать скорбящую родню мужа.
После похорон деда Ульяна возненавидела блины, и больше никогда не выбегала слушать «концерты». Каждый раз, если вдруг процессия сворачивала к их дому, она затыкала уши, а в горле возникал сладкий вязкий ком. По прошествии тридцати лет она частенько вспоминала, как сидела одна в душной спальне, на кровати, заваленной чужой одеждой, и давилась липким тестом. А за дверями, в комнате, старомодно называемой залом (Господи, откуда залы в домах барачного типа?) скорбящие медленно наливались водкой, скандалили, а потом даже запели нудное, тягучее, на несколько голосов:
Слова этой незамысловатой песенки, что они частенько напевали с сестрицей Танькой, на радость бабушке, зажав в руках скакалки на манер микрофонов, вдруг вспомнились Ульяне, когда идеальная фигура медсестрички-администратора остановилась у дверей.
– Прошу. Ольга Анатольевна вас ожидает.
Шишкина, действительно, ждала, восседая за громадным, совершенно не медицинским, а, скорее, директорским столом, тяжелым, с резными завитушками, который куда больше подошел бы не обычному главврачу, а президенту, главе «Газпрома» или киношному злодею. Рядом со столом находились совершенно обычные офисные стулья, ультрасовременные, легкие, не подходящие к столу по стилю. Впрочем, это, скорее стол был тут из другой оперы. Остальной интерьер был выдержан в строгих воздушных линиях. Но Шишкину этот диссонанс явно не смущал.
– Улечка, дорогая, здравствуй! – вскричала Шишкина и приветственно раскинула объятия и прижала к своей пышной груди. Ульяна пискнула и сдержано улыбнулась, искренне надеясь, что причину появления тут придется объяснять с глазу на глаз, а не в присутствии целлулоидной красотки, все еще торчащей в дверях.
– Здравствуйте, Ольга Анатольевна, – сдавлено поздоровался Ульяна.
Шишкина, наконец, оторвала ее от груди и даже сделала шаг назад, щурясь, словно в прицел.
– Посвежела, загорела. Выглядишь на двадцать лет. Это я тебе как специалист говорю. И загар какой… Ах, ах… Явно не на балкончике сидела.
