— Да вы слушайте, — не смутился Коля. — Обойдите вокруг мастерской, вокруг гаража! И можете отрубать мне голову, если найдете где-либо на голой земле или на траве каплю автола или шматок солидола. Вот какой у нас порядок в настоящее время. Можете записать как факт! А при Глотове этого не было. Он не умел, а скорей всего, не хотел вводить железную дисциплину среди шоферов и трактористов, а я — что мог сделать сам — один я?! Когда главный начальник попустительствует?! Ему, значится, сперва за халатность от председателя нагоняйчик. Не помогло. В другой раз записано предупреждение. Наконец — три! — выговор по решению правления. А он, извиняюсь, как есть Федюха Оборви Ухо, никаким инструментом его не выправишь. Что делать с человеком, когда, реле совести у него не срабатывает? Было постановлено перевесть Глотова с механиков в слесаря. А он не схотел пойти на снижение, подал на расчет. Вольному — воля, спасенному — рай. Вот вам и вся!
Журналист с явным неудовольствием выслушивал Колину речь.
— Вы, товарищи, не объективны, — сморщился он, пряча блокнот. — Вас послушать, так в колхозе тишь-гладь, ваш председатель — добрый дядюшка… Тогда как из коллективного письма в нашу газету и областной комитет…
Костожогов не мог больше стоять на месте. Поздоровкин обмер при виде сумрачного председателя.
— Доброе утро, Корней Мартыныч!.. Я тут… честное слово, ничего не могу… Хорошо, что вы сами…
Председатель, не сказав здравствуйте, с ходу выговорил нежеланному гостю, что, дескать, на Руси испокон ведется: постучался в избу, спрашивай — дома, нет хозяин? А у вас, видимо, иной обычай!
Журналист парировал с достоинством:
— Я, к вашему сведению, никакой не гость, товарищ Костожогов. И я не лично к вам прибыл, а по служебной обязанности, позволяющей мне держаться независимо, как мне удобнее. Я занимаюсь проверкой фактов по жалобе трудящихся, и для вас будет лучше, если воздержитесь от какого бы то ни было вмешательства.
Председатель повернулся и твердым шагом удалился из мастерской.
…Коричневая «Волга», обогнув безлюдные в этот час гореловские поля, по-за кладбищем, никем не замеченная подкатила к колхозному лесопитомнику.
Отправляя шофера, Костожогов велел заскочить к жене, сказать, чтобы не ждала его, мол, заночует на воздухе. Такое случалось с ним в летнюю пору нередко. Дома часто мучит его бессонница, и от нее он спасается у своего двоюродного брата, заведующего лесопитомником. На чердаке дощатой избушки удобные нары, застеленные сеном. На жердочке под самым коньком кровли висят лечебные травы, — брат запасается ими для пользования от всяческих своих болей и недомоганий.
Выбираясь из машины на опушке леса, председатель прихватил с собой старый дорожный плащ, прорезиненный, синего габардина, из таких, что уже давно не покупают ни городские, ни сельские — «уважающие себя» — мужчины, встряхнул его и кинул под сосенки, на куртину низкорослого жесткого чабреца. Когда «Волга» скрылась из виду, опустился наземь, прилег, подперев кулаками подбородок. Первые минуты смотрел в никуда, не видя перед собой ни земли, ни неба. Потом уперся взглядом в большую сосну, одиноко растущую на краю кладбища. На широких оранжевых мазках заката ее тяжелая крона пластовалась, похожая на грозовую тучу.
Постепенно эта сосна завладела его вниманием, он уже не мог оторвать от нее своих усталых глаз. Дело в том, что ведь это была не какая-нибудь лишь только вот теперь замеченная сосна, — бог мой! — она приглядывала за Корнеем Мартыновичем, — за Корнюшкой! — с самого раннего детства и все еще стоит стражем нерушимого покоя множества ушедших под землю поколений гореловцев…
Пришло на память, что давным-давно уже нет, не завязывается шишек на этой матерой сосне. С каких же пор она завершила навсегда свою материнскую миссию? Последние годы в широком ее подножии расстилается мягкий ковер тлена, посыпанный сверху порыжелой хвоей, прошитый редкими немощными травинками.
Когда-то, еще десятилетний, Корнюшка подводил к этой сосне свою вороную кобылу Лыску, чтобы без лишних усилий с нижнего сука взобраться на Лыскину круглую спину, — и до сих пор памятно, до чего ж было колко ступать босыми ногами по шишкам, острошипастым, будто железным!
Да, шишек тогда вызревало великое множество, но почему-то вокруг матери-великанши не разрослось никакого ее потомства. Не то сами люди не позволяли зарастать погосту, не то уж вовсе невсхожими были семена могучей сосны, — во всяком случае, сколько помнит Корней Мартынович, на погосте среди крестов и пирамидок не поднималось ни деревца, ни даже кустика, а всегда росла трава по колено, колокольчики да ромашки, да еще выспевала земляника прямо на старых могильных холмиках…
Корней Мартынович повернулся на бок, лицом прямо к стволику рядом растущей сосенки. Хорошо бы сейчас и уснуть! Хорошо бы. Да разве так просто уснешь? Правильно ли поступил он сегодня, поспешив в город после стычки с корреспондентом? Не показал ли свою слабость…