Впрочем, редактор газеты принял его благосклонно, заверил, что письмо, изобилующее злобными выпадами против него, разумеется, не будет напечатано. Однако проверить жалобу на месте, мол, надо. И еще сказал насчет престижа знатного председателя — дескать, честь такого человека дорога всему обществу, и надо ли подвергать его испытаниям на выносливость сердца, на крепость нервов по всякому малозначительному поводу.
А под конец редактор озадачил Корнея Мартыновича, сообщив ему, что новый секретарь обкома партии по сельскому хозяйству товарищ Строев очень интересовался колхозом «Ленинский путь» и хочет познакомиться с Костожоговым.
— В связи с чем это? — заволновался Корней Мартынович, но ничуть не сменился в лице.
— Заинтересовался-то? Вообще, как приметным хозяйством на карте области. Но и… не буду скрывать, письмо читал тоже. Делился со мной вчера вечером, спрашивал мое мнение. Думаю, не надо откладывать встречу…
Часом позже Корней Мартынович входил в кабинет Строева. Его встретил высокого роста, густоволосый, чернявый, в отличной спортивной форме человек лет тридцати пяти. И что еще можно было заметить с первого взгляда? Хорошо в нем то, что он не изображает из себя большое начальство. Не улыбается, не говорит дежурных любезностей, а, знакомясь с посетителем, просто и крепко жмет руку, кивком головы приглашает садиться.
— Как ваше здоровье, Корней Мартынович? — спросил секретарь, пристально всматриваясь в усталое, несколько отечное лицо собеседника.
Костожогов попытался сделать улыбку:
— Да ведь что сказать… Годы берут свое…
— Я к тому спрашиваю: не нуждаетесь ли в курортном лечении. Годы, говорите. Который год председательствуете?
— С начала сорок шестого. Сразу по демобилизации…
— Так. Ну, о хозяйстве не стану расспрашивать. Надо видеть глазами. Каков колхоз и каков председатель — покажут дела, покажут посевы, постройки…
Корнею Мартыновичу был по душе такой подход, он согласно кивнул. Но секретарь добавил:
— И настроение в коллективе.
— Настроения могут быть разные… Смотря что за человек, какой он работник… — счел нужным заметить Костожогов.
— Хорошо. Отложим все это до встречи на месте.
Костожогов поднялся с кресла. Строев задержал его руку и, слегка ее пожимая, высказал пожелание, чтобы Корней Мартынович постарался найти в себе силы для разрешения затяжного конфликта с группой колхозников…
— Ведь если главный сочинитель жалобы не демагог, а человек глубоко переживающий разлад с руководством, то слова «Помогите вернуться на родину!» следует воспринимать как крик души. Было бы грешно к нему не прислушаться. Вы меня понимаете?
Горько-соленую пилюлю заставил секретарь проглотить в заключение беседы. На бледных до этого щеках Костожогова проступил румянец смущения и сдерживаемого гнева. Лучше было бы промолчать, но сорвалось с губ:
— Мы так и поступаем всегда. Анализируем, кто чем недоволен и почему.
— «Мы» — это кто? Кого имеете в виду? — впервые с улыбкой, говорящей: «вижу тебя насквозь», прицепился секретарь.
— Имею в виду правление колхоза. Никакие вопросы в нашем «Ленинском пути» единолично не решаются.
— Да?.. Ну, что ж, до скорого, надеюсь, свидания!
…Машинально расстегнув верхнюю пуговку новой темно-серой рубахи, он вдруг осознал, что этот окаянный ворот теснил ему шею весь день, а он не догадывался, отчего это ему сегодня плохо. Приложив руку к груди, он глубоко несколько раз вдохнул вечернего воздуха, настоянного на чебреце и сосновой хвое.
Меркли краски заката, уже не такой густо-темной рисовалась на сереньком небосклоне одинокая великанша. А над ней обозначилась крохотная мигающая звезда.
Медленным шагом с высоко поднятой головой Корней Мартынович направился к избушке питомника.
Звук отбиваемой на стальной бабке косы доносился оттуда, — и вот ведь какое странное дело! — этот «древнекрестьянский» металлический, до дребезжания сдавленный звон мгновенно взбодрил, разом снял с души чувство угнетения и недовольства всем и вся на свете. Корней Мартынович ускорил шаг.
Двоюродный брат, — уже почти старик! — Серега Беспалов сидел у ворот сарайчика спиной к подошедшему и не слышал за своей «звонкой работой» приветствия. В такт ударам молотка клевала носом Серегина голова на длинной морщинистой шее, мотались давно не стриженные жидкие волосы. Пес Рябко, льстиво повизгивая и виляя хвостом, подкатился к ногам председателя в надежде получить кусочек сахара, и не ошибся. Корней Мартынович любил собак не меньше, чем лошадей, поэтому издавна у него завелась привычка класть по утрам в карман завернутые в листок численника кусочки рафинада.
Серега сделал передышку, обернулся, не удивился появлению брата, метнул взгляд куда-то дальше, как бы обшаривая окрестность:
— Ты на чем? Где твоя коляска-то? Чтой-то дажеть мотора не слыхать было, а то б кобель гавкнул. Пешой, что ль?
Вопросы не требовали ответа. Корней Мартынович, склонясь над Рябком, ерошил его густошерстый загривок. Не выпрямляясь, адресовался к Рябку:
— С ночевой я к тебе, сучий ты сын! Чуешь, нет, бандит ты эдакий!
Серега не принял на свой счет столь ласковые обращения.