…Так вот и настал этот его долгожданный час.
Вторично в жизни получив высокие права, Корней Мартынович медленной поступью, с поминутными остановками продвигался меж повозок, меж сеялок, плугов, борон, в беспорядке раскиданных вокруг неопрятной кузницы. Едва тронув рукой, толкнув ногой, чутко и безошибочно определял, что из этой насущной справы уже починено и как починено, что смазано, а что ржавеет в ожидании ремонта. Определяя готовность, пригодность или негодность, старательно запоминал «наличье» того, другого, третьего и сейчас же в уме рассчитывал, что можно сделать, сколько вспахать, засеять, в какие сроки, вот с этакой горе-«техникой».
Приближался к воротам кособокой дырявой конюшни, прислушивался к сонному всхрапыванию лошадей, припоминая, что живого тягла всего-навсего три старых мерина и одна кобыла с месячным жеребенком. В другом сарае с наполовину раскрытым и съеденным верхом, учуяв шаги в ночи, поднимались на ноги коровенки. Тоскливо взмыкивая, продолжительно и лениво мочились, сердито стучали рогами о пустые кормушки, чесались о стойки облезлыми в затяжной линьке худыми шеями.
Двигался в темноте хозяин, и мысли его от сегодняшних крупных и малых бед нетерпеливо устремлялись в будущее. В его строгом уме отчетливо рисовалось, каким способом и чего достигнет он к своей первой осени, ко второй, третьей, пятой, седьмой, десятой…
Испокон урожаи на здешних песчаниках и подзолах были скудными, жить одним только землепашеством людям не удавалось. От далеких неграмотных предков шли присловья-приметы, что если журавли летят над полем низко, то и урожай жди низкий. А чего им лететь высоко, если как раз после голых сухих степей в этом краю обозначались широкие луга, уютные болота, перемежаемые березняками и сосняками. Заманчивые угодья для дневки усталых на тысячеверстном перелете птиц. Присловье — оно как бы в оправдание своей неумелости, своего незнания, как растить хлеба в захудалом родном краю…
И повелось такое, что каждую осень, лишь уберутся с просом, все мужики и вошедшие в силу парни подавались в отход на шахты. И до самой водополи, бывало, не услышать по избам крепкого мужского окрика, а одно только бабье нытье, старческое покряхтывание да ребячий галдеж и рев.
Из поколения в поколение люди воспитывались мастеровитыми на все руки. Всё в хозяйстве — железное, деревянное, каменное, мочально-лыковое и тряпичное — создавалось не выходя со двора и обставляло жизнь повседневной надежностью наряду с праздничным, покупным фабричным.
Взять и такое дело, почему у гореловцев избы, амбары, хлевы, погреба — все сплошь кирпичные, капитальные? Потому, рассказывают, что после одного лихого пожара в этой лесной стороне, чтобы наперед обезопаситься от шального огня, завелся еще один добрый обычай. И чтобы всякому было по силам отстроиться, учредилась взаимная выручка. К примеру, пришла пора сыну от отца отделяться, они и сговариваются с соседями. Артельно наформуют, сколько надобно там сырца, обожгут его, сообща сложат стены, а потом в свой черед возьмутся за топоры, отделают деревянную часть. Привычки коллективизма исстари вошли в плоть и кровь гореловцев, — то, стало быть, с таким народом в колхозе можно творить большие дела — только направляй, веди его по верному пути.
Костожогов был уверен, что его рука способна править таким сильным народом. Потому весьма решительно принялся действовать в осуществлении своих планов, своей мечты с первым же мартовским хмурым рассветом.
Рожденное первой послевоенной весной 1946 года, это выражение Костожогова навсегда стало его девизом. Хоть пиши на красной материи и вывешивай над дверьми конторы, клуба, на воротах зерносклада и механической мастерской… А уж газетчики подхватили это изречение и раструбили на всю округу.
Вообще-то в такой истине для крестьянского слуха нет чего-либо неожиданного. Немало ведь напридумывано пословиц и поговорок во славу хлеба насущного. Мол, без хлеба нет и обеда. Только председатель «Ленинского пути» все же как-то по-своему возвеличил обыкновенное ржаное зернышко. Он как бы подкинул его на широкой ладони, — гляньте, вдумайтесь, что оно, крохотное, в себе таит? Положи на зуб — щелк! — и не стало его. Жизнь убил и сам не насытился. А ну-ка брось зерно в мягкую влажную теплую борозду! Из одного-единственного зародыша взойдет и вызреет
— Кто хочет есть хлеба досыта, — отчеканивал Корней Мартынович с крыльца правления, обращаясь к поределой от войны толпе колхозников, — у того чтобы к шести утра было смазано и запряжено. С этого будем начинать. Кто опоздает к звонку — может возвращаться домой на печку. Уговаривать никого не станем, не глядя, что работников в Горелом не густо.
Но любителей поболтать языками еще нашлось немного: