— Пожалуйста! Выдержим любой экзамент! Все в полной наглядности. Не верь глазам, руками щупай.
Подоспел животновод Иван Голяткин верхом на обляпанной грязью лошади — был в летнем лагере у доярок. Подкатил еще другой Иван — Поздоровкин, механик, на мотоцикле с люлькой. Двое конюхов управились по конюшне, тоже были привлечены. Вот и комиссия. Дотошно проверили каждый стык, лазая по канавам. Костожогов сверху пальцем то туда, то сюда показывал, сам рук не пачкал. Остался доволен осмотром. Вода всюду, в любом кране, в каждой поилке держала могучий напор, пожалуй, даже излишне, но его можно было регулировать главным вентилем в самой большой задвижке «Лудло», что в будке у горла артезианской скважины. Великое дело свершалось. В не столь давние времена по такому случаю в «Ленинском пути» непременно бы празднование устроили… Но не те настроения нынче тянут поветрием по Горелому. Мрет, не разгорается искорка радости в сердце и самого Корнея Мартыновича. И все же водяная удача немного смягчила его:
— Расчет получите. Добавка… по десятке на брата.
— И на том спасибо, Мартыныч!
— Но это не все. У нас уже есть договор с вашим начальством на бурение еще пяти скважин.
— Пя-ти скважин?! Ого!
— Мы согласные, коли наперед обижать не станешь. Хошь двадцать пять!
— Нам всё едино где робыть, лишь бы не робыть, — как хохлы говорят.
— Место для очередной скважины осмотрим сейчас. Вы ступайте на площадь, мы подъедем.
Уже не одну ночь Корней Мартынович вынашивал новую идею, ни с кем пока ею еще не делился. Да, пожалуй, и не станет раскрываться в своих тайных соображениях, почему именно вот тут, а не где-то в другом месте решает он бить центральную скважину, которая должна питать весь уличный сельский водопровод.
На площади вокруг пятерых буровиков собралась толпа колхозников с косами из числа занаряженных сбивать бурьяны по селу. При виде праздного сборища Костожогова передернуло: «Без-здельники! Митингуют…» Приоткрыв дверцу, помахал рукой из стороны в сторону. Косцы, конечно, поняли знак, тут же начали расходиться.
Хозяин выбрался из машины, двинулся к воротам парка. Не оборачиваясь, остановился, подождал буровиков. Они подвалили, от простоты души давай осыпать его свежими «новостями»:
— Ох, и критикуют они тебя, Мартыныч!
— Костерят, на чем свет!
— Говорят, дыхнуть не даешь!..
— Отчаянно грамотный ваш народ. Вишь, демократию требовают! Хлебом не корми, дай только высказаться. Хлебом-то, говорят, сыты, не обижены, а насчет демократии…
— Хотят пшеничный ломоть, да еще и с маслом!
— Полно вам! — обрезает товарищей один рассудительный. — Не давает поблажки, вот вам и нехорош. А то разве каждому догодишь. Тот лю́бя попа, энтот — попову дочкю…
Костожогов держал вид, будто его нимало не задевает злобная болтовня. Привел мастеров на поляну среди кленов и ясеней, встал перед светлой лужей от вчерашнего проливного дождя.
— Здесь…
Буровики оглядели место. Потом старшой заметил:
— Придется убрать в сторону линию. Пару столбов перенесть.
— Тута дак тута, нам все едино, где ни бить.
Им было все равно. Да притащился незваный дед Архип, что живет «наспроти церквы», то бишь против теперешнего клуба, — он при гореловской церкви Миколы Угодника полста лет состоял звонарем. Дед покачал кудлатой седой головой:
— Нешто, хотишь памятник становлять, предцыдатель?
В груди Корнея Мартыновича что-то дрогнуло. Испепеляющим взглядом ожег старика:
— Тебе тут чего?
— Ничаво. Я тольки к тому, — не смутился звонарь, — ты али, можа, забыл: в ентой самой калюже в аккурат ликстричеством робятишечек уколотило… Вот я и подумал, что…
— Из ума выжил! Ступай отсюда.
— Мне-та — чево. Увойду. Прогонишь, коли…
Старшой буровик тронул худой локоть старика:
— Гуляй, деда, своей дорожкой. Без твоей критики хозяину довольно… Никто ему, видать, не сочувствует, кроме нас. Чудной вы какой-то народ, гореловцы-погореловцы…
Все клокотало в груди у Корнея Мартыновича. А ничего не поделаешь: с двух сторон ковыряют — тем в привычку, а еще этим, чужим, рты не заткнешь — подхваливают, как издеваются.
Столетний звонарь той же минутой за воротами парка поделился своим открытием с первыми встречными:
— Мартинич, слышьтя, с трубачами колдуют возля той калюжи, игде умяртвило дятишечек. Неш, спрахываю, памятник хотишь становлять? А он на мене: вон отселева! Как на собаку…
Пересуды достигли дома несчастных Матроскиных. Юля в слезах прибежала к золовке. У Моти как раз сидела Яковлевна, чаевничали на кухне.
— Что ж это делается на свете?! — с порога ударилась она в слезы. — Докудова, мучитель, будет издеваться над нами?! Колька волосы на себе рвет. «Убью! Пускай тюрьма, зато буду знать — на одного душегубца поменеет!..»
— Ты про что, ты про что это, Юлюшка? Милая! — кинулась обнимать ее сердобольная бабка Яковлевна. — Порядком сказывай, ничего от тебя не понять.
Юля сбивчиво, не переставая взрыдывать, передала, о чем люди по всем дворам рассуждают и возмущаются. Будто заместо памятника на той полянке, где убило Витюньку с Любочкой, ирод надумал воткнуть трубу…