Ужасающее ругательство взорвалось подобно гранате. Председатель схватился за грудь. Гудков с Маракиным подхватили его под локти, опасаясь, что он сейчас повалится.
Иван Егорович выпроводил Николая на улицу.
— Я угр-роблю его! — скрежетал тот в неистовстве. — Все одно! Не жись мне — тюрьма! Пусти, Иван! Не держи меня!
— Иди, друг, домой. Проспись. Вон и дождь собирается. Должно, гроза будет. Слышь, ступай… Юлька за тебя беспокоится.
Николай вцепился в корявый ствол сирени, уперся, ни с места. Вдруг заплакал, как пацан, навзрыд… Погодя, начал разряжаться словами:
— Что мне теперича дом?! Дом — гроб! Ты можешь это понять?! Ты ничего не можешь… В сенцах на гвоздику автомат… Витькин. Его сапожонки в углу… Любочкина кукла на комоде возле зеркала… Платьечко, хвартучек с вышитой бабочкой на карманчику… Куда ни глянь — все ихнее — на глазах, а самоих — нету! Не можешь ты понять: не-етуу!!!
— Коля, друг! Не только я, все-все вас понимают и жалеют незнамо как, но ведь ничем вашему горю не пособишь. Надо пересиловать себя, понимаешь? Вам с Юлей жить надо, вы молодые. Ступай, ступай, Коля, домой. Я тебя прошу. Гроза начинается. Вишь, полыхнуло за прудом, а тебе как раз в ту сторону. Я б тебя проводил, когда б не наряд. Меня ждут…
— Хы! Гроза?! — Коля запрокинул голову. — Чтоб его гром убил! Нету бога, а то б он не потерпел супостата нашего!
— Ладно, пускай его — гром… А ты-то сам охолонь, приди в чувство, я тебя как друга…
— Одного тебя, Егорыч, послухаюсь. Лады.
С новым раскатом грома дождь припустил как следует. Иван Егорович успокоился за Николая, ливень живо охолодит горячую голову.
Густо разросшаяся вокруг конторы сирень шумела в порывах бури, мокрые ветки шлепали по стеклам окон. Вспышки молний съедали желтый свет потолочной лампочки, и когда гасло небесное электричество, в продымленной комнате становилось совсем темно, как все равно при керосиновой моргалке. Тревожно в природе, еще тревожнее было в спертом воздухе старой колхозной конторы.
Люди молчали. Что-то скажет теперь председатель? Или на этот раз не выдюжит, свалится? Сидит, как неживой, загородив ладонью глаза. Ведь вот же, костят на чем свет его на всех перекрестках, он это знает. Но чтобы вот так — обухом по темени: «Фашист!» — Жесточе, убийственнее никто до сих пор на Мартыныча не обрушивался.
Но ничего, кажись, отлегает от сердца. Выпрямился, взял книгу постановлений правления, протянул ее в ту сторону, где сидел, как все, на корточках постоянно секретарствующий на заседаниях мастер кирпичного завода Колесников, обладающий четким красивым почерком, способный гладко излагать на бумаге суть дела. Колесников неспешно поднялся, подошел, принял книгу из рук председателя, сходил в каморку сторожихи за стульцем, примостился к углышку стола рядом с Костожоговым, выжидательно склонил седой чуб над чистой страницей.
— За недостойное поведение… неоднократное появление на производстве в пьяном виде… за публичное оскорбление… — отрывисто говорил председатель, — перевести из механической мастерской на работы по общему наряду, не закрепляя ни за какой бригадой…
— Чтоб — на подхвате, стало быть… — подсказал Маракин.
Костожогов отстраняюще повел ладонью в его сторону.
— Кто против?
— Никто не против! — опять выскочил Маракин. — Имеем добавление: «И просить милицию определить Матроскину пятнадцать суток!»
— Никто не против? — переспросил председатель, не удостоив Маракина ни малейшим знаком внимания. — Записывайте: единогласно.
За стенами старого бревенчатого дома все бушевала и бушевала ночная гроза. Частые вспышки молний съедали желтенький свет засиженной мухами единственной потолочной лампочки, в промежутках молний продымленная комната погружалась в призрачный, пещерный полумрак. Председатель усталым голосом продолжал наряд:
— С утра в поле делать нечего. Всех развести с косами по улицам, по усадьбе — смахнуть сорняки. Чтоб нигде ни бурьянинки. Обкосить по-над оградой сада. Вокруг животноводческого городка. Кладбище. У тебя, Колесников, за кирпичным карьером волки заведутся в лебеде, куда смотришь? Носом каждого тыкать…
Открыв мужу в одиннадцатом часу, Мотя испугалась его бледного, искаженного страданием лица.
— Что с тобой, Корнюша-а?..
Не проронив ни звука, Корней Мартынович сразу прошел в спальню. Мотя не посмела тревожить его до утра. Улеглась в сенцах на топчан, установленный для дневного отдыха. Сам-то, плохо спящий ночами, иногда позволял себе придремывать на нем после обеда.
Он вышел из дому, громыхнув железным запором, когда чуть брезжил рассвет. Мотя вскинулась, чтобы остановить его, расспросить, что же все-таки стряслось-то вчерашним вечером, — ведь опять же была буря!.. — но спина мужа маячила уже далеко за двором.
Куда мог направить стопы председатель в столь ранний час? Еще ни в чьем сарае не слетали с насеста куры, не слышалось цирканья струй о доенку.