Тут-то записной критик-жалобщик Семен Никанорыч Шургин, потирая руки от великого рвения, сочинил громобойное письмо в редакцию, а копию с него — еще куда-то. Собрал десятка три подписей. И не совсем чтобы без основания надеялся, что, нанося удар по одному из «преданных», попадает не в бровь, а в глаз и главному своему недругу — Костожогову.
К коллективному письму разумеется, отнеслись с доверием, последовали проверки, перепроверки, время тянулось… Конфликт никем никак не разрешался. А улица шумела и шумела. Где сошлись вместе больше трех человек, тут тебе и собрание, только что без президиума.
Чаще всего уличные дебаты происходят у крыльца магазина, ибо это крыльцо — весьма подходящая трибуна для любого оратора, потому что в слушателях не бывает нехватки.
Однажды парни подзавели Матроскина, заметив, что он появился под мухою:
— Слабо тебе, Николай Фролович, садануть в ухо Петру Михалычу! А ведь следовает ему! Чтоб не заглядался на платочки, на туфельки твоей законной…
— Ага, удивишь его туфельками! Кабы не захотел босы ноженьки…
Слушать такое подначивание — и хоть до кого доведись, — вряд ли какой мужик вынесет. Колины глаза налились кровью. А подначивали ребята как раз к тому, что видят — Маракин спешивается с жеребчика. Кинув поводья чьему-то мальчонке, Петька с самым счастливым видом, хорохорясь, попер на публику:
— Эт по какому случа́ю произносят Петра Михалыча? Я тогда за него!
Коля не так расслышал Маракина, передразнил его:
— «Превозносят»! З-заразу твою…
— Чи-и-во-о?!
— А тово: в сортир тебя головой!!!
— Ты смеешь?! Ты как смеешь?! Молокосос! На старших?! Я тебя!.. За оскорбление моей личности!..
— «Личность»! Была она когда у тебя, личность-то, — мразь ты паршивая!
— Слыхали?! Вы все слыхали?! Двухкратное оскорбление! Кто да кто тута с дружинников, выходь втроем-вчетвером, связывать хулигана! За такое самое, в публичном месте!.. Прошу взять его! В контору его! Милицию вызову! Я эдакого еще ни от кого не слыхивал, а от тебя, отшельника наказуемого, и подавно не стерплю!
Ни один дружинник не объявлялся, хотя и были такие, переминались в толпе похохатывающих.
Кто-то выкрикнул:
— Чего искать долго, — он сам и есть активный дружинник, — Николай-то наш Фролович! Коля! Слышь! Хватай ноги в руки да дуй-тащи самого себя в милицию.
— Да не пешком, — подхватил другой остряк. — Дай, Маракин, ему свово жеребца, скорей доскачет! А что? Законно!
Толпа грохнула хохотом. Николай с напускной важностью пошагал со ступеньки на ступеньку вниз, прямиком к маракинскому коню. Петька опасливо посторонился. Новый взрыв хохота.
Тут со стороны пруда подкатила коричневая «Волга». Корней Мартынович вышел из машины, окинул толпу пасмурным взглядом. Толпа мгновенно сделалась совсем безмолвной. Мановением указательного пальца подозвал к себе Маракина, чтобы, видимо, дать какое-то указание по работе. А тот, как обиженный сынок, прямо с ябедой к тятеньке:
— Корней Мартынович! Здесь меня бесчествуют, сам не знаю, за что, про что! Хулиганство и оскорбление личности…
Костожогов взглядом спросил: «Кто?» и, поняв Петьку без слов, обронил:
— В контору. Там разбирайтесь, — повернулся уходить, но снова — лицом к толпе: — Ты, Колесников… — показал пальцем на сутулого шофера. — И ты, Голяткина… — показал на худенькую немолодую доярку. — Третий сам будешь, — на Петьку. — Акт, и в милицию. Нечего тут балаган устраивать.
Доярка Фекла Голяткина сменилась с лица, одервенела. Шофер Осип Колесников затоптался на месте, несмело пробормотал:
— Пущай кто другой… Я безо внимания, что там промеж них. Не слыхал никаких оскорблений.
— Мартыныч! Я все слышал в обои ухи! — выискался доброхот, сторож сада Ефим Дубогрызов, длинный, темнолицый от загара.
— Могу где хошь утвердить. Энтот вашенский шуринок дюже нехорошим словом на Петра Михалыча: в отхожо место, говорит, тебя вниз башкой, мразь ты такая-эдакая, распаршивая!
Петька простонал:
— Этот еще повторяет! Иди-ка ты!.. Защитник нашел.
— Было? — уже ко всем, ни к кому в частности, обратился председатель. — У кого есть капля совести, — подтвердите письменно.
Рассудил. Сел в машину, уехал.
Петька вел в поводу коня, за ним нехотя брели доярка Голяткина Фекла и тракторист Серафим Нефедкин. Ефима-сторожа не взял в свидетели сам оскорбленный. На повороте к конторе Маракин остановил свидетелей:
— Напишем — выражался по-матерну.
— Но этого ж не было, Петро Михалыч, — возразил Нефедкин.
— А что, что, по-твоему, было? Было во сто раз хужее, неж по-матерну! Я не желаю, чтобы письменно все это…
— Оно, може, да конечно… — соболезнующе закивала головой добрая старая девица Фекла. — Уж куды бы краше по-матушке — дело обнаковенное. Пиши, Петро, как тебе сходственнее. Оскорблял и оскорблял. Что верно, то верно, а уж какими словами…