Одинаковые ростом, только дед спиной немного пошире внука, шагают себе рядышком, голова к голове. Одна длинноволосая, другая короткими колючками покрытая, не добела седая — волосок серый, волосок белый. В лица поглядеть старому и малому — оба грустные, печальные. Малый — востроносенький, веснушками покропленный, чисто выбритый. Старый — щека щеку съела. Короткая борода клинышком.
— Зачем помирать-то, спрашиваешь? — спокойно продолжал дед. — Я и сам не знаю, зачем вдруг помирать, когда разум еще светел…
— Дедуш, не допускайте мысли, что умрете, держите себя силой воли! Ученые пишут, можно продлевать себе жизнь, с болезнями справляться силой воли.
— Верно, можно. Я тоже по себе это ощущаю иной день. Да вот и нынче-то сперва до чего тяжко было вести разговор. А гляди-ка, замолол, замолол языком, что и не остановишь. И внутри словно отпустила какая-то жилка, что дыхание задерживала. Не будем больше про смерть. Лучше о жизни поговорим. Никакому практическому делу я тебя, наверное, обучить уже не смогу. Только что моралью тебе докучать…
— Вы меня многому научили, дедуш. Спасибо вам тысячу раз!
— Если не наскучил — терпи. Мне, знать, с того и полегчало, что ты объявился. Уж больно далеко ты залетел, воробушка. Не каждый год соберешься проведать нас. Дак что? Может, пройдемся до Волги и обратно? Поклонимся матушке, погладим в ее течение быстрое…
— Не устали — пройдемся.
Они направились за гумно и скоро вышли на песчаную пустошь, кое-где помеченную обгрызанными кустиками лозы, — самым прямым путем к реке.
— Выходит, тебя с чугуном сдружила судьба… — затронул дед свою любимую тему.
— Как понимать — сдружила. Не больно ведь…
— Понимаю, не больно. Имею представление. Работка не мед… А все же, как можно его не уважать, чугун-то! От него всей технике начало.
Ленька слушал молча. Как видно, дед вдохновился на высокую речь.
— Сибирь!.. Урал!.. Ничего не скажешь, необозрим простор, богатством недр не обиженный. Но вот первые в России доменные печи где́ были построены?
Ленька не знал. Может, когда слыхал. Но ведь без интереса — не удержалось в памяти.
— Под городом Тулой, вот где! И не так чтобы очень давно. В семнадцатом веке, гласит история. До той пора чугуна-то, с каким ты имеешь дело, вовсе не выплавляли. Из сырой руды в ямах выжигали некое «губчатое железо». Сбивали его кувалдами, чтобы становилось плотнее, чтобы в кузнях поддавалось ковке. При том способе из самой богатой руды дельного железа получали кошкины слезы. Несоразмерных трудов оно стоило!
В разговорах они незаметно приблизились к берегу Волги.
— Присядем, что ль… — перевел дух Архип Николаевич.
— Вам нельзя на голый песок! — Ленька скинул с себя рубаху. — Садитесь.
Дед, прежде чем опуститься на предложенное место, прошел к реке, зачерпнул ладонью прохладной воды, смочил лицо.
— Ушло мое время! Искупаться уже не рискую… Валяй, Леня, я хоть на тебя погляжу…
Ленька стрелой скользнул с обрыва вниз головой — он знал, что в этом месте всегда было глубоко, вынырнул далеко от берега и поплыл саженками. Когда перевернулся на спину, видит: дед машет ему обеими руками — беспокоится. Повернул назад, выбрался на песок, попрыгал, наклоняя голову то вправо, то влево. Приговаривал, как бывало мальчишкой: «Царь налимов, царь ершей! Вылей воду из ушей!»
— Я чего тебя поторопил, Леня… — Дед с трудом поднялся на ноги, отряхнулся от песка. Показал на идущий по реке сухогруз: — Видишь?!
Ленька не сразу взял в толк: чего видеть-то? Повязав на бедра рубаху, стащил с себя прилипшие к телу красные плавки, выкрутил их, снова надел, выпрямился.
— Вижу: самоходка тянется. И больше ничего.
— Читай вон — имя, фамилия!
— Ти-хон… Тихон Третьяков! В честь какого-то героя войны, что ли? — бойко проговорил Ленька.
— Наш!.. Сормовский. Вовсе не военный и никакой не герой. Обыкновенный, как все мы. Полста лет отходил по гудочку.
— Так и вы тоже не меньше его? Могли бы вашим именем назвать?
— Могли. Но, видать, нашелся более подходящий. Могли итак назвать: «Сормовский рабочий». Надо так понимать, Леня: это плавучий памятник нашему брату, сормовичу, — всем, кто жизнь отдал металлу, чтобы стоял броней, чтоб бегал по волнам, чтоб летал за облаками… и выше!
Ленька не нашелся, что сказать деду, а тот продолжал, обращаясь к грузовому теплоходу:
— Здравствуй, Тиша. Тихон, то есть, Григорьевич! Чем это ты нагрузил себя в низах? Тяжелёхонько, но споро крутишь винтами… Могуч ты ходил по Сормову, могучим ныне гуляешь по синь-волнам…
«Тихон Третьяков», чуть подымливая широкой низкой трубой, показал корму. За белой надпалубной настройкой спрятался уже весь его длинный корпус, несущий в трюмах неведомый тысячетонный груз. А сюда, к левому песчаному берегу, прибилась, заговорила, посланная его винтами, наискось направленная волна.