Привязались к Архипу Николаевичу и детишки, разнесли добрую славу о его мастерстве и затеях по всей деревне. Скоро вся Пустельга стала с почтением раскланиваться с ним при встречах, заводить знакомство, стараться и ему сделать что-либо приятное.
Прошло, пожалуй, не более десятка лет, и школьный участок превратился в своеобразный заповедник. На изрытом промоинами пустыре разросся сад. В саду завели пасеку. В болотистом углу выкопали озерцо, обсадили его кругом плакучими ивами, развели в этой копанке карасей и линей. В дровяном сарае, преображенном в раскрашенный павильон, стали выращивать кроликов, нутрий, приручать певчих птиц…
Подумать только, откуда взялась столь деятельная страсть к природе у человека, всю жизнь проведшего в гулких цехах и на верфях, ставя заклепки в обшивку пароходных корпусов. От постоянного грохота Архип Николаевич стал туговат на ухо. Надышался металлической пыли в смеси с разными газами… И вот, пожалуйста, какой стороной своей души приоткрылся он в преклонные лета, живя в деревне!
…Когда остались наедине, дед немедля повел Леньку на пришкольный участок. Показывал многочисленных зверушек, — и тех, что в клетках, и тех, что свободно разгуливают среди кустарников и деревцов. Леньке все там понравилось, но наибольший восторг вызвал в нем медведь, выделанный из очень толстой коряжины. Мишка стоял на задних лапах, а в передних держал блюдо с кормом для птиц. Даже ощеренную пасть зверя дед с мальчишками сумели сделать ничуть не устрашающей, а такой добродушной, как бы приглашающей откушать его даров…
Архип Николаевич показал палочкой на старую сосну: высоко на ней, в развилке, была прикручена веревками к с столу колода с дуплом.
— Помнишь, Леонид, в старинной книжке для детей был такой рисунок: к улью-дуплянке взбирается по стволу медведь…
— Ага, ага, помню! Он лезет за медом, а не может добраться до улья, потому что пониже дуплянки подвешено на цепи бревнышко. Медведь его лапой оттолкнет, а оно откачнется и по голове его!..
— Вот-вот. Так старые пасечники делали, чтобы не лез косолапый грабитель. Так я к чему это. Чурку с дуплом мы нашли на лесосеке, вырезали из поваленного кряжа. Оказалось, в дупле жили не пчелы, а белочки… Вот белкин домик мы и перенесли к себе. Ждем, не поселится ли какая. Одна, школьники говорят, уже прибегала, осматривала… Может, приглянется квартирка, поселится… деточек заведет…
Деду все трудней и трудней дышалось… Ленька, исполненный сострадания, предлагал ему присесть на скамеечку, отдохнуть. Сидели, снова прохаживались по извилистым тропам.
— А что, дедуш, правду ли говорит Потрошихин, будто вы специально для белок протянули посадку от школы до лесу? «Белкин мосток» назвали…
Архип Николаевич с какой-то минуты вроде бы отвел от себя неотвязную хворь, заговорил без натуги, чем обрадовал Леньку:
— «Белкин мосток»?! Оно можно и так рассудить: ничего в том не будет худого, если к настоящему делу припутают какую-нибудь сказочку. Сперва вроде в насмешку, а погодя в лад придется. Помнишь стишок: «Погодите, детки, дайте только срок: будет вам и белка, будет и свисток!» Значит, якобы ради белок мы специально вымостили сосновую дорожку от лесу к школе? «Мосток» по макушкам… Пускай, пускай себе Потрошихины так и думают, пускай насмехаются. А мы, на самом деле, от вытаптывания скотиной огородили свою посадку. Имеем план со временем образовать у себя маленькое учебное лесничество. Вёснами каждый, кто кончает школу, высаживает восемь деревцов — за все восемь классов, что проучился здесь. Память о себе оставляет. Ну, и что ж… Когда белкам захочется, пусть сообщаются меж собой: лесная к нам, наша — в лес, по мосточку-то.
— Что-то невиданное у вас, дедушка, получается. Не всяк придумает!
Дед Архип положил свою невесомую ладонь Леньке на голову.
— Ох, не говори, парень, не говори!. Таких-то невиданных дел, и сколько еще останется неоконченными… Веку не хватит. А ты не забыл Евсея-то Боровикова?
— Это которому «сто лет в обед»? Все еще живой?
— Прицепили к нему «сто лет в обед»! А ему вот уже сто одиннадцатый. И помирать не собирается. Учительница повела к нему ребятишек на беседу о правильной жизни. Меня позвала за компанию, чтобы затеять разговор про давнишние годы. Светлана Ивановна, между прочим, задает ему такой вопрос: «Скажите, Евсей Поликарпович, вам, поди, очень долгой показалась вся ваша жизнь?» Ну, что тут было сказать старому человеку? Обижаться? Но не такой он глупый, чтобы за каждое слово сердиться на человека. Хитро так, вприщур обвел взглядом всю нашу экскурсию, покачал головой: «Эх, вы, робятушки! Кака-така могёт быть долга жись?! Я и не жил совсем! Как однова́ в окошко глянул!»
Каков дед Евсей?! «Однова в окошко глянул…» А я, Леня, помирать буду вот…
— Зачем?! — Ленька прижался крепко щекой к его худому плечу.