Лежа на траве Ленька теперь улавливал всякий звук — чириканье лесных пичуг, жужжание шмеля, стрекот кузнечиков. Невольно вздрогнул при совсем еще далеких раскатах грома. Где-то потихоньку собиралась гроза. А с той стороны, откуда должны были появиться ягодницы, все более внятно стали доноситься женские и детские голоса. Погодя он уже стал угадывать, кто с кем перекликается.
— Настька — На-а-ась! Ты где-ка-а?
Услышав отклик, — материн голос! — Ленька сорвался с места.
— Манька — Ма-ань! — кричала мать куме Марье Лычкиной. — Мы ту-ут! Пошли домой! Ты чего та-а-ам?
— По-го-ди-и! На чернишник напала-а! Ягодь густая! Ходите сюды-ы! С ребятишками-и!
— Ну ее к ле-ше-му-у! Чернику-то-о! Класть не-ку-да-а! Пошли-пошли давай! Слышь — греми-ит!
У матери чуть лукошко не выпало, когда из-за поворота тропы выскочил навстречу Ленька. Кинулась к нему, заголосила:
— Ой же ты мое дитятко-о! Да какой ж ты большой-то вырос! Дай-кось отдаля на тебя гляну! — отступила назад, пришла в изумление: — Уж, поди, с дедушку ростом!
— Ладно, мам, ладно… Ну чего слезы-то?..
— Да не с горя я! Слезы сами, они… — подняла край передника, утерла лицо. — С сестренкой, с братишкой поздоровайтесь…
— Здравствуй, Нюр… — Ленька слегка приобнял за плечи голенастенькую девчонку, будто и совсем не сестру — все отцово в ней смотрится, потрошихинское. — Я тебя, Нюр, одну без матери ни за что бы не угадал… Вон какая! Я тебе туфли на полувысоком….
Сестра закраснелась до корешков волос, отскочила в сторону, подтолкнула Юрку. И тот выглядит незнакомо. Хотя больше на мать смахивает — серыми глазами, светло-русыми волосами. Ничего себе крепышо́к. Задирает головенку, ловит братнин взгляд, тянет пискляво:
— И ми-не чё-то привез, дядь Лень?
Мать шлепнула его по заднюхе:
— Какой он те «дядь». Брат он тебе, братик старшой, — дурашка ты! Только фамилии разные: он Тетерев, а ты — потрошонок курносый. Дай-кось утру, опять вожжу выпустил.
— Тебе, Юрка, тоже привез, не скажу что. Дома увидишь.
Как прошел обед, чем угощала мать, — про то можно не рассказывать. Главное, наконец-то с дедушкой встретились. Самого Потрошихина дома еще не было, некому было трясти бутылкой над столом. Пообедали чинно-смирно, вот что приятно.
Мать с Нюркой навертели кульков в виде воро́нок, разодрав на листики нечитанную книжонку, про то, как лен выращивать. Больше сотни кульков, в каждый входит граммов по сто ягод. Провожая Нюрку на пристань, мать наказывала:
— Насыпай в кулек не утрясаючи. Чтобы глазу видно, а животу… не обидно… Килограммов десять, чай, будет всего-то? Дак почем запрашивать? Запрашивай по пятьдесят. Ежели много приносу — попытай у баб, почем держат цену. Лучше назад неси, как все дешево пойдет. В погреб на снег поставим, не скиснет до завтра. А с утренних пароходов народ голодный, беручий, спросонья-то, как коршуны набросятся. Не распродашь сегодня, завтра досвету подыму! С девками уговорись. Ну, с богом!
Слушая материны наставления, Ленька досадовал на ее жадность и на свою безденежность. Одарил тряпками — она радовалась, прикладывала материю к себе, прижимая верхний край подбородком. Да надолго ли той радости, когда не то что сотни, единой красненькой бумажки не подкинул. Небось уж подумала: «Экой работничек, вот дак помощничек, выбился в люди, называется!.. Что натопал, то сам же слопал!..»
Мать успела сообщить Леньке, что деду Архипу Николаевичу что-то в дыхании препятствует, не позволяет подолгу говорить. И сердце, должно быть, сбой дает, дед часто за грудь хватается… Сипит у него что-то внутри, побулькивает. «Плох. Вовсе плох. Кабы уж не то самое у него, которое не залечивают…»
Скольким людям в деревне от Архипа Николаевича добра перепало. Выйдя на пенсию, он своими многолетними сбережениями, а еще и своим трудом помог матери с Васькой поставить большую бревенчатую избу, в которой и для себя, чтобы самому жить в спокойствии, и молодым не мешать, — отгородил капитальной стеной небольшую комнату с отдельным входом. С той поры Ленька рос под крылом деда. Став школьником, он и уроки делал в чистой дедовской светелке, и спать часто укладывался на дощатом топчане, на тюфяке, набитом соломой.
Как только отстроились, дед не долго думал, к чему еще приложить свои не знающие покоя руки. Сдружился с учителями. Да к кому еще было потянуться завзятому книгочею, как не к образованным, интеллигентным людям. Он и дня не мог прожить, чтобы не побеседовать о высоких материях, о мировых событиях… Проходя по классам, Архип Николаевич тыкал пальцем в отстающую штукатурку, давил каблуком на поскрипывающую половицу под стулом учителя, откидывал крышки парт, обнаруживая расшатанные шарниры. Вечерами являлся в пустующие классы с набором инструментов, принимался крепить, подгонять, что-то стругать, что-то свинчивать. Покончив с непорядками в классах, взялся сперва чинить, а потом изготовлять и новые наглядные пособия.
Учителя готовы были на руках носить столь неутомимого и совершенно бескорыстного помощника во всех школьных хлопотах.