Командование отрядом поселилось в бревенчатом, почерневшем от времени и дождей просторном поповском доме. Хозяйство у попа вела его мать. При встречах с нами она первой здоровалась, приветливо улыбалась, низко кланялась, всем своим видом показывая расположение. За глаза же, как стало известно, ругала нас безбожниками, проклятыми большевиками, египетской чумой и наказанием господним.
По утрам она долго молилась перед иконами, крестилась при всяком удобном и неудобном случае и, продавая нам пропущенное через сепаратор молоко по самой высокой цене, божилась, что оно «сей минутой» надоено и совсем, совсем свежее. Такое лицемерие в конце концов вывело из терпения нашего Лободу. Как-то утром, когда на кухне собрались женщины — старуха, попадья и ее сестра, — он заявил:
— Удивительный сон я сегодня видел!
— Какой, расскажите, — встрепенулись женщины.
— Сны бог посылает. Они зачастую вещие бывают, — добавила старуха.
— Да, да, — поддержал ее Лобода и стал с серьезным видом рассказывать:
— Приснилось мне, будто я умер…
— Хороший сон. Долго жить будете, — вставляет старуха и крестится.
— Лежу с закрытыми глазами, а все вижу и слышу. Повезли меня на погост, отпевают, зарывают в могилу. Стало так тяжело, что хотелось сбросить землю, выскочить на свет божий.
— Это ваша душенька отлетала к господу, — поясняет старуха и снова крестится.
— Вот именно отлетала. Поднялся я на небо, иду по дороге, и вижу, как на левой стороне мучится народ: один висит на железном крюке, второй — подвешен за руки, третьего черти колют вилами, одной женщине в раскрытый рот льют из ведра керосин…
— Каждому воздается по его грехам на земле, — замечает старуха.
Лобода подмигивает мне и продолжает:
— Иду это я, значит, дальше и вдруг слышу голос: «Сеня, остановись!» Повернулся, смотрю: два черта подбрасывают на рогах мою тетку Степаниду. Той плохо. Ее давно тошнит, а черти все качают и качают. Спрашиваю: «За что тебя, тетушка, так мучат?» Черти на минуту приостановились, а тетка отвечает: «Говорят, Сеня, будто я на базаре честной народ обвешивала да в молоко воду подливала. Скажи им, что это неправда!»
Женщины переглянулись. Попадья закрыла рот платком, чтобы не расхохотаться. Бабка смутилась и направилась к выходу со словами:
— Грешный сон! Его не только рассказывать, но и слушать грешно.
На следующее утро молоко было жирнее и вкуснее. Лобода заметил:
— Сон, ежели его к месту рассказать, здорово помогает…
Впрочем, недолго нам пришлось пользоваться этими благами. Отряд перевели в город Торопец, как сказал Иванченко, «поближе к Юденичу». Мы расположились в двух старинных имениях с поэтическими названиями «Отрадное» и «Благословенное».
* * *
Незаметно приближалась зима. В октябре 1919 года по решению ЦК РКП (б) был введен институт политических руководителей рот, эскадронов и равных им подразделений. У нас комиссаром назначили К. Ланиса.
Ланис всячески поощрял красноармейскую инициативу. У нас работали товарищеский суд, контрольно-хозяйственная и культурно-просветительная комиссии. Коммунисты раздобыли учебники, большой рулон светло-коричневой оберточной бумаги и организовали занятия по ликвидации неграмотности красноармейцев.
Скрасить долгие осенние вечера нам помогали выступления участников художественной самодеятельности. В отряде нашлось немало талантов. Ерофеев неплохо играл на гармошке, красноармейцы Голодов, Антонов и Зайцев — на балалайках, Ильенков — на мандолине. Мы с Петрунькиным пели дуэтом. Нашлись декламаторы и даже фокусник. А мой ординарец Ермакоб оказался «силачом», он поднимал тяжести, клал на обе лопатки любого противника.
На один из вечеров самодеятельности мы пригласили руководителей уездного комитета партии, председателя уездного Совета и военного комиссара. После концерта председатель Совета сказал:
— С такими силами вы могли бы поставить спектакль в городском клубе.
Секретарь партячейки П. Лацис и комиссар К. Ланис загорелись этой идеей. Они при каждом удобном случае убеждали меня, что нам под силу «любая революционная пьеса». Их поддержали другие командиры.
И вот мы решили поставить сцену в корчме на литовской границе из «Бориса Годунова». Отрывок тем более подходил, что рядом с нами была Литва.
Когда распределяли роли, Ильенков вызвался сыграть самозванца Гришку Отрепьева, Ермаков — пристава, а я — Варлаама.
— Кого бы на роль Мисаила подыскать? — спросил Лацис.
— Чего тут долго подыскивать, — заметил я, — по-моему, из Петрунькина выйдет чудесный Мисаил.
— Что-о? Я — Мисаил? — удивился Петрунькин и растерянно посмотрел на всех.
— А почему бы нет? Рост, фигура, тенорок — все подходит.
— Да я на сцене никогда не бывал, — не сдавался командир взвода.
— В бою тоже никогда не был, а как хорошо начал воевать!
Этот довод оказался самым убедительным.
Не было только хозяйки корчмы. Ее обязался подыскать Ильенков.
