«Я старый человек» – грудная жаба, седенький ежик, неуклюжее пальто с заштопанными локтями и потери, потери, потери. Мир бодрых звуков и серого страха отторгал и вызывал отторжение, а надо было жить, кормить семью, а главное – каждый день вставать за кафедру и рассказывать детям о Пушкине.
С братом теперь виделись редко, о чем оба сожалели.
Александра Людвиговича пригласили возглавить яснополянскую школу – станцию, объединившую усадьбу Льва Толстого, мастерские и классы. Он сменил на этом посту дочку графа, Александру Львовну, когда ее арестовали и выслали из страны. Вскоре там начались скандалы, что-то делили, размежевывали. Саша, человек по натуре бесконфликтный, старой, как говориться закалки, ни интриговать, ни хитрить не умел. К тому же – беспартийный. В общем, довольно быстро перестал устраивать начальство. Перебрался с семьей в Москву, после мытарств по съемным углам нашел, наконец, работу в Тимирязевке, на кафедре русского языка.
Приспособится ли он? Научится без запинки произносить слово «товарищи»?
Приспособится. Научится начинать статьи с академических нападок на царский режим, объяснять, что только при советской власти, ссылаться на основоположников. И каждый день вставать за кафедру и рассказывать детям о Пушкине.
Остатки прежде большой семьи собрались в квартире на Декабристов. Михаил Людвигович с Евгенией Трофимовной и повзрослевшие уже Боря с Томой. В соседних комнатах – сестра Александра Людвиговна с сыновьями Евгением и Сашей. Лепился к ним и племянник – Коля Нелюбов, сын покойной Зиночки. Женя Долинский женился на дочери профессора-востоковеда Позднеева, умершего в 1920 году от голода. Анечка – теперь Долинская, и ее сестра Шурочка, в замужестве Римская-Корсакова, – частые гостьи на Декабристов, обаятельные, веселые, черноглазые, из всего, что было под рукой, творили домашний уют, пренебрегая скудостью и сиростью бытия.
Особенно трудно было с образованием для молодых. Евгений удержался в Политехническом благодаря особой атмосфере независимости среди технической интеллигенции (за нее возьмутся позже, после процесса Промпартии) и начал работать в Палате мер и весов. Саша Долинский, которого дядья заразили пристрастием к педагогике, проучился недолго: «Александр Флорович Долинский исключен из числа студентов на основании Постановления Отделенских Проверочных комиссий и Факультетской за невыполнение академической активности». Постановление, врученное Саше в деканате, разъясняло, что студент Долинский, заполняя при поступлении в институт анкету, в графе «Чем занимались родители?» дезинформировал руководство. «Мать до 1917 года – белошвейка», – написал Александр, скрыв таким образом компрометирующий факт, что на самом деле он происходил из семьи полковника царской армии, пусть даже скончавшегося до мировой войны.
«Пра-пра-пра-дедушки, вы эполетами / Вовсе нас сгоните с белого света», – грустно шутила Сашина свояченица, одновременно с ним отчисленная из института, внучка Римского-Корсакова.
Блеск магдебурговских эполет в анкетах Бори и Томы заслонила разночинная генеалогия Савичей. А любила, кстати, Женечка, пофорсить перед мужем белой косточкой! Глазки заведет к потолку, вздохнет притворно: «Я совершила мезальянс!». Михаил газету отложит, поверх пенсне посмотрит на нее с интересом – и все хохочут.
Впрочем, достаточно было полувзгляда, чтобы определить, что они «из бывших». Походка, поворот головы, ровный, спокойный голос. Прямой взгляд глубоко посаженных светлых глаз, открытый, невеселый. Или так казалось родителям, которые угадывали безнадежную судьбу юноши с выправкой Магдебургов и девушки с белым лбом шляхтенки?
Они любили назвать гостей, франтили в перекроенных из старья обновках, ездили с Долинскими на дачу, с Колей Нелюбовым, полноватым, близоруким и легким на подъем, бегали по театрам, в консерваторию. Танцевали под граммофон, вальсировали под быстрые Тамарочкины аккорды: Раз-два-три, раз-два-три, раз-два-три.
Евгения Трофимовна любовалась на стройную фигуру сына и мысленно набрасывала ему на плечо голубой ментик.
– В другие времена отдали бы в гусары, – шептала она мужу на ухо.
– Лучшего дела для мужчины, чем преподавание, нет, – строго отвечал Михаил Людвигович, – причем в любые времена.
Насмотрится еще Евгения Трофимовна на сына в военной форме, еще побежит по перрону, крестом схватив платок на груди и натыкаясь на таких же жалких, растерянных женщин.
Раз-два-три, раз-два-три, раз-два-три, – отбивает такт учитель. Несутся по клавишам, летят и вновь сбегаются Томины пальцы. – Не спеши, темп, темп!
Его скромные певческие данные, – не без удовольствия размышлял Михаил Людвигович, – и женечкина необыкновенная музыкальность, – как пела она в молодости! – в Тамарочке слились в настоящий талант. Абсолютный слух, врожденная беглость пальцев и редчайшая способность читать ноты с листа. В консерваторию ее взяли без экзаменов, пророчили профессиональную карьеру. Гребень стоял, как вкопанный, в роскошных золотых волосах, осиная талия и улыбка радостная, мгновенная, меняющая лицо и лица.
– Девушка на выданье, – разводили руками родители. Они раньше Томы заметили, что Володя Наумов, новый приятель и сослуживец Саши Долинского, стал захаживать чаще, чай пить дольше, а в педагогических беседах с Михаилом Людвиговичем делался все более рассеян.
