– Боренька, ты знаком с нею меньше недели. Нужно время, чтобы лучше узнать друг друга, – уговаривала сына растерянная Евгения Трофимовна.
– Мама, какое это имеет значение, – нетерпеливо перебивал Борис.
– Образование надо завершить. Тебе еще два года учиться. Пригласи ее к ужину, познакомься с родителями.
Михаил Людвигович молчал. Что-то в облике сына – складка губ, упрямо склоненный лоб, поворот плеча, вдруг резко напомнило ему старшего брата жены, Григория Магдебурга.
– Подожди, Женечка, – он мягко опустил руку жене на плечо, набрал воздух в легкие и спросил:
– Ты твердо решил жениться?
Борис вздернул подбородок и, чуть дрогнув уголками губ, сказал:
– Я обязан.
Евгения Трофимовна ахнула и прижала ладони к вспыхнувшим, как у девушки, щекам.
Чего было больше во взгляде отца: удивления, сочувствия, страха перед надвигающейся на сына бедой? Надежды – вдруг пронесет?
Михаил Людвигович шагнул вперед и обнял мальчика за плечи.Плывут в весеннем небе купола, привалился на бок чугунный якорь, распахнуты золотые врата. Склонив фарфоровую шейку, стоит перед алтарем невеста. Крепко держит маленькую ручку жених. – Многая лета, многая лета, – поет хор, и катятся в розовую даль счастливые лето, зима, и снова лето, зима…
…Катятся по рельсам вагоны, и делается прохладней воздух, и прижал к лакированному козырьку два пальца в белых перчатках пограничник, и блестит под весенним небом река Даугава…
Бориса боялись оставлять одного. Коля Нелюбов взял на заводе отгулы: суетился, пытался отвлечь болтовней, усаживался рядом, разложив крупные ладони на коленках, сокрушенно мотал взъерошенной головой и шумно вздыхал. Извлекал невесть откуда билеты на модные концерты, один раз чуть не обмишурился – приволок контрамарки в Александринку, но вовремя хлопнул себя по лбу. Достал через десятые руки бутылку французского коньяку. В результате все выпил сам и позорно заснул на посту.
Борис сидел на витом стуле перед роялем, глядя на фотографию в золоченой рамке: изящная, как мейсенская статуэтка, женщина с нитью жемчуга на шее, повернувшись в пол-оборота, смотрела в одну ей ведомую даль; лето, лето, лето, – стучало в висках; в углу, над головкой, карточку пересекала надпись: «Помни Маню».
Продавцы в торгсине белыми холеными пальцами развешивали паюсную икру, на аукционах пускали с молотка «мебель из дворца», (туда два одесских балагура пошлют Осю и Кису торговать гамбсовский гарнитур), бывшая прислуга в господских платьях каталась в «авто», отдыхала «на водах» и играла на тотализаторе. Невский переименовали в проспект 25 Октября, весь город называл его «Непский», и кричали на углу Садовой лоточницы: «Сигареты «Ира» – все, что осталось от прежнего мира».Володя Наумов просил руки Тамары по всем правилам. Снова плыли в небесном свете купола, и глазел у чугунной решетки Никольского Морского Собора небогатый коломенский люд, и торжественно вели вокруг аналоя жениха и невесту.
– Многая лета, многая лета! – поет хор, плачет, как водится на свадьбах, мама невесты, неловко переминается в почти неношеном костюме отец. Будет ли этот брак счастливым? Сколько лет, сколько зим отмерено им, красавице-невесте с золотыми волосами и жениху, который восхищенно смотрит на нее добрыми и умными глазами? Одно скажу: они станут моими бабушкой и дедушкой.
