На реках Вавилонских полностью

На страницах справедливо забытой ныне советской литературы ходульные герои ковали, перевыполняли, возводили стройки в безводных пустынях и новый быт. Расталкивая друг друга локтями «инженеры человеческих душ» воспевали Отца всех народов, выводили услужливую мораль и совершенствовались ежедневно в новом и перспективном жанре литературных доносов.

А в Куоккале, в деревянном доме на берегу Финского залива, сидел, сжав голову, Корней Чуковский, и рифмы стучали ему в виски:

Эзопов язык, иносказание, сказка, – для русского писателя становились единственно возможным способом говорить с читателем. Может, этот последний оставшийся путь и был самым важным, – успеть предупредить детей о «Драконе». [11]

Вокруг костра на сцене предвоенного ТЮЗа собрались двенадцать месяцев, которые всегда идут один за другим, и никакой указ – даже большая государственная печать – не может изменить этой последовательности.

– Я издам новый закон природы! – заявляет Королева из новогодней сказки Маршака и посылает покорную Падчерицу собирать в зимнем лесу подснежники.

Новые законы механики, ветвистая пшеница, пятилетку в четыре года, – сияющие перспективы рисуют перед разинувшим рот обществом великие вожди, а вокруг бегают буржуазные недобитки и машут своими формулами. Февраль следует за январем, осень обязательно придет после лета, невозможно методом воспитания превратить гречиху в рис. Капитулянты, саботажники, предельщики – эти ярлыки получали специалисты, настаивающие на существовании технических и природных закономерностей, с которыми необходимо считаться. Социалистическим достижениям нет предела, объясняли им: месторождения не иссякают никогда, в степи будет производиться наш, советский каучук, грузоподъемность вагонов безмерна, и тот из вас мятежник, кто скажет: не цветет!

Карточная система, повышение цен, государственные займы – все это было чревато недовольством и требовало объяснений. Виноватыми назначаются «вредители». Техническая интеллигенция, последний образованный и сохраняющий некоторую независимость слой, стал ответчиком за провал индустриализации. В качестве образца для тиражирования в 1931 году проводится процесс Промпартии. Сценарий, с самооговорами, разоблачениями и прочей черной магией, разработанный и продемонстрированный на открытом суде, многократно повторяется по всей стране, по всем отраслям. Подготовка интервенции, недооценка роли долота, строительство авиационных заводов в местах, удобных для захвата таковых фашистами, противодействие стахановскому движению, затушевывание коренных различий между капиталистическими и социалистическими методами бурения. На последний год второй пятилетки, когда стало ясно, что все планы позорно провалены, приходится пик репрессий 1937 года.

«А вы знаете, что я могу вас казнить? И даже сегодня, если захочу?

– Но чем же я прогневал ваше величество? Клянусь жизнью, я не буду больше с вами спорить.

– Клянетесь жизнью? Хорошо. Шестью шесть – одиннадцать!

– Совершенно верно, ваше величество».

Соседи по дому перестали раскланиваться, знакомые при встрече отводили глаза и быстро переходили на другую сторону улицы.

Тамара Михайловна прекратила звонить и писать родным. Нашла работу: устроилась машинисткой в первый пионер-дом имени тов. Сталина. Тренированные пальцы пианистки легко приспособились и к клавишам пишмашинки.

Какое-то время суетились, продавали вещи: искали хорошего адвоката. Потом затихли. Перестали обсуждать. Только собирали передачи и часами стояли на Шпалерной в очереди, спускающейся на улицу по длинной узкой лестнице. Сведения, поступавшие из-за полузакрытого окошка, были скудны и однообразны. «Идет следствие, вам сообщат».

Иногда щель открывалась, и оттуда появлялся сложенный листок бумаги: письмо от заключенного или небольшой пакет – «обратная передача».