«Дорогая Тамарочка! Я посылаю грязное белье и прочие вещи, находящиеся у меня. Выстирай и пришли, пожалуйста, поскорее фуфайку. Не найдется ли пара теплых носков?
Очень хотелось бы знать о тебе, как ты работаешь, живешь, как Галочка. Напиши, пожалуйста, поскорее. Имей в виду, что второй день шестидневки – день обратных передач (от заключенных), хорошо, если бы ты наведывалась в эти дни. Знаю, что по условиям твоей жизни и работы вряд ли ты можешь часто бывать здесь.
Напиши, пожалуйста, о себе поподробнее. Я ведь ничего не знаю. Часто думаю о тебе с Галиной, и эти мысли удручают меня. Пожалуйста, пиши. Для передач мне как будто предоставляется третий день шестидневки, для писем же – не знаю.
Целую крепко. Милая Галечка, пиши папе.
P.S. Пожалуйста, присылай табаку – я все время курю».Изредка давали свидания.
«Милая Тамарочка! Мне очень грустно, что ты была такой расстроенной в последнее наше свидание. Конечно, тебе тяжело живется, и эта тяжесть с течением времени возрастает, но тем терпеливее, тверже надо делаться, потому что здоровье нервной системы легко расшатывается и трудно восстанавливается. Рано или поздно все кончится, и надо будет жить. Вот для этого времени и надо оказаться здоровым.
Часто вспоминаю тебя; более того – последнее время только и думаю о тебе, вспоминаю отдельные моменты нашей жизни и вижу много светлых, хороших событий, радость которых чувствовалась с недостаточной глубиной.
Принеси мне, пожалуйста, мыло и полуботинки (мои окончательно проносились).
Не грусти. Пиши мне почаще, моя милая, любимая Тамарочка.
Целую крепко. Володя.
Позвони следователю; может быть, даст еще свидание. Галю целую».
Наверху листа – приписка: «Белья не надо приносить (кроме носков и платков)».Эти два письма, фотография в деревянной рамке, где он смотрит печальными, похожими на мамины, глазами, и обручальное кольцо червонного золота, купленное в день венчания, – вот и все, что осталось от моего дедушки.
Владимир Ильич прожил в семье семь лет, дочь едва запомнила, как он выглядел, а жена твердо считала, что он погубил себя и Михаила Людвиговича собственной неосторожностью.
– Женя ведь уберегся! – с упреком говорила она. Если при этом случалось быть Евгению Флоровичу, он клал сухую ладонь на изящную до самых преклонных лет бабушкину руку и качал головой: – Ах, Тамара, мне крупно повезло, что арестовали в самом начале.
Бабушкина горечь, мамина неостывающая боль, и страшный вопрос, на который смертельно важно было найти ответ: почему? – стучали в мое сердце, как пепел Клааса.
