Скрипнула дверь, и в квартиру вошел невысокий, слегка рябоватый молодой человек. На его губах, прикрытых рыжеватыми усиками и немного вздернутых к носу, засветилась улыбка. Это был Антипик, другой учитель верханской школы. Говорил он немного в нос. Во время разговора язык его как бы цеплялся за что-то во рту и порой прищелкивал. Если люди придумали, хоть и не точно, как передать на бумаге тот звук, которым человек останавливает лошадь, то гораздо труднее записать прищелкивание языка Ивана Антипика.
"Близкими друзьями с ним не будем", - подумал Лобанович после первого же знакомства с Антипиком. Из разговора с ним Лобанович узнал, что занятия с двумя младшими группами Антипик начал только после зимнего перерыва. Что же касается учеников старшей группы, с которыми занимался Сретун-Сурчик, все они, как сообщил Антипик, убеждены, что в этом году никто из них не будет представлен к выпускным экзаменам.
На другой день Сретун-Сурчик выехал в свою новую школу.
III
Лобановичу запали в память слова Антипика о разговорах, ходивших среди учеников по поводу экзаменов. Он решил приступить к занятиям на третий день. Его сердце болело за учеников, которых волновал вопрос об окончании школы. Он их не знал, и ему хотелось поскорее их увидеть. Но сперва нужно было привести в порядок школу, очистить ее от грязи.
Сторожиха, низенькая, сухонькая, подвижная старуха, познакомилась с новым учителем еще в первый день его приезда. Она вначале украдкой, исподтишка, но очень внимательно разглядывала его. Лобанович обратил внимание на ее озабоченное, невеселое лицо. Видимо, она жалела прежнего учителя, к которому привыкла за три года. Бабка Параска - круглая бобылка, не имела ни мужа, ни семьи, и называла себя "самосейкой". Она не знала, кто ее отец. А мать, родив Параску вне брака, оставила ее сиротой, когда девочке не исполнилось еще и пяти лет. Всю свою безрадостную жизнь прожила Параска у чужих людей. Единственное, что доставалось на ее долю, - это тяжелый труд на других. Работу она любила и работала честно, - иначе, казалось ей, и жить нельзя.
Едва только выехал Сретун-Сурчик, бабка Параска принялась за работу. Наложила дров в печку, подожгла их и завертелась с веником по хате, старательна подметая пол.
- Как засядут, так на всю ночь. Грязи понатаскают, набросают огрызков, а ты жди, пока вынесет их нелегкая из квартиры... - укоризненно ворчала бабка Параска. Видимо, она хотела оправдаться перед новым учителем.
- А мы, бабка, не будем таких свиней в дом пускать, - сказал Лобанович.
Бабка прервала работу, разогнулась. С ее сухого круглого лица сбежали морщинки. Она засмеялась.
- Нельзя, паничок, так говорить: ведь это все-таки люди высокие - паны, паничи, - заметила бабка, но, видно, и сама она склонялась к мысли, что это не люди, а свиньи.
Лобанович отодвинул стол на подметенное место и сел просматривать школьный журнал, те разделы его, где учитель делает записи, чем занимались ученики в каждый час учебного дня. Внимательно ознакомился со списком учеников. На некоторых фамилиях он останавливался. Они вызывали интерес учителя одним своим звучанием, и ему хотелось посмотреть, что же это за человек, носящий такую фамилию. Всего учеников в двух старших группах, с которыми предстояло вести занятия Лобановичу, насчитывалось около пятидесяти. Почти третью часть их составляли девочки. Это порадовало учителя; он хорошо помнил, что в одной его школе на Полесье девочек не было совсем, а в другой они составляли не более десятой части всей массы школьников. Знакомство с классным журналом показало, что школьные программы не выполнены и наполовину, тогда как большая половина года уже осталась позади.
- Вы, паничок, погрейтесь возле печки, а я помою пол, - сказала бабка Параска, придвигая к печке стул.
Лобанович сел напротив печной дверки. Дрова разгорелись и весело потрескивали. От огня шло ласковое тепло.
- Все хорошо, бабка, только как бы нам и в школе пол помыть?
- А вы скажите Пилипу, пускай сходит к старосте, чтобы женщин прислал. Это уже его забота.
- Что ни край, то свой обычай, - сказал учитель и попросил бабку позвать сторожа.
Пилип, человек средних лет, щуплый, вертлявый, говорил тоненьким голоском, часто смеялся суховатым смехом и при каждом удобном случае сводил разговор к одним и тем же словам о "кватэрке" [Кватэрка - мера вина] горелки. Лобановичу бросилось в глаза, что люди, с которыми он здесь встречался, мелкие, худые, заморенные. Как видно, местные крестьяне жили чрезвычайно бедно.
- Ну, Пилип, присядь, погрейся. Поговорим.
Сторож неловко помялся, а затем присел на чурбанчик, на который обычно становилась бабка Параска, чтобы закрыть вьюшку. "Недоростки лезут на подмостки", - говорила она в таких случаях.
- Давно работаешь сторожем? - спросил Лобанович.
- Да уже, должно быть, четвертый год, - ответил сторож.
- А сколько платят?
- Э-э, какая там плата! - махнул рукой Пилип. - И на кватэрку горелки не выкроишь.
- Ну, а в чем состоит твоя работа?
- Работы, можно сказать, хватает: дров нарубить, воды натаскать, печки истопить да школу прибрать.
