Внимание троих приятелей остановилось на незнакомых путниках. А те в свою очередь смотрели на этих троих и, как видно, еще издалека узнали их.
Опытный глаз Широкого сразу отнес гостей к соответствующей категории.
- Учителя! - сказал он, и голос его ожил, снова приобрел жизненную мощь, а глаза еще нетерпеливее впились в молодых хлопцев: хотелось узнать их.
И когда Лобанович и Садович широкими взмахами рук подняли свои фуражки и артистически поклонились компании панямонцев, Широкий ожил еще больше. Он вскочил с места, дебелая фигура его резко колыхнулась, сотрясая крыльцо. Громким голосом приветствовал Широкий молодых учителей:
- А, голубчики, мои! Откуда это вы?
Он размашисто двинулся навстречу гостям, причем живот его заколыхался, как челнок на воде. По очереди обнял он одного и другого гостя. В объятиях Широкого гости на мгновение как бы пропадали, терялись в них.
- Люблю своего брата учителя! Это соль земли! - крикнул он, взглянув на фельдшера и старшину.
Широкий выказывал все признаки шумного и даже буйного восторга, порывистой стихийной радости: встреча с учителями привела его в это необычайное душевное состояние.
- Поклонись им ниже, чучело ты! - набросился Широкий на старшину.
В тот момент, когда старшина здоровался с учителями, Широкий схватил его за шиворот и наклонил его голову.
- Это святые мученики за идею народного просвещения, не то что ты, трубочист темный, только то и делаешь, что за недоимки последнюю коровенку тащишь со двора, либо ты, клистирная душа: мучает человека живот, а ты из него касторкой прошлогоднее выгоняешь.
- Не трогай ты лучше медицины, ничего ты в ней не понимаешь, заступился фельдшер за свою профессию.
Презрительно глянув на фельдшера, Широкий покачал головой.
- Да разве я против медицины говорю? Трубка ты гуттаперчевая!
Словом, Тарас Иванович Широкий разбушевался на радостях, что встретил товарищей по профессии, учителей, - только в них видел он настоящих людей, с которыми чувствуешь себя, как с братьями.
Появление новых людей внесло в компанию панямонцев значительное оживление. Найдус и Брыль также зашевелились - ведь была надежда перекинуться картами с дорогими гостями.
Оглядев исподтишка молодых учителей, Брыль, казалось, обнюхал их карманы, но это обследование не вызвало в нем больших надежд - учителя были одеты не очень нарядно. Ну да это не так уж важно! Важно было то, что вокруг новых людей можно собрать компанию. Брыль тотчас же поспешил к волости ведь как раз нужно было отсылать почту и подписывать бумаги. Что бы там ни говорил Широкий, а не подписанная старшиной бумага из волости не пойдет. Он простился со всеми и на прощание перемигнулся с Найдусом и Широким. Смысл этого подмигивания был примерно такой: "Банчок можно считать налаженным. Созывай братию".
Все это было сделано, разумеется, очень быстро, мимоходом, между прочим.
- Зачем же мы топчемся здесь, на крыльце? - снова порывисто заговорил Широкий. - Ты, пиявка, приглашай гостей да за бутылкой посылай.
- Ей-богу, нет денег! - И Найдус несколько раз постучал себя кулаком в грудь.
- Тьфу! - плюнул Широкий и окинул фельдшера презрительным взглядом.
- Да зачем нужна эта горелка?
- Бросьте вы горелку! Посидим немного - и домой...
- Братцы вы мои родные, куда домой? И не думайте даже! Я рад, что своих братьев учителей вижу: хоть душу отвести есть с кем.
- А мы, признаться, и выбрали такую дорогу, чтобы Тараса Ивановича не минуть.
- Молодцы! Ей-ей, молодцы! Пойдем, хлопцы, ко мне!
Широкий встал, словно паровоз сдвинулся с места, взял молодых учителей за руки.
- Пойдем! - позвал он и Найдуса.
- Мне к больному зайти надо.
- А зачем тебе ходить? Пошли касторки - и все.
- Я потом приду.
- Смотри же приходи!
Широкий и два гостя вышли на песчаную улицу.
Немного правее шла еще одна улица. В самом конце ее стоял каменный дом Базыля Трайчанского. Отсюда он почти не был виден - его закрывали хаты, и только крыльцо, остекленное разнообразными цветными стеклами, выступало на улицу и словно говорило, что каменный дом не какая-нибудь пустая мечта, а реальное достижение реальною человека. Строительство этого каменного дома в свое время стало выдающимся событием в жизни Панямони. О нем много говорили в местечке, а сам владелец сравнивался с соседними мелкими помещиками Плесковицким, Дашкевичем, Лабоцким. Базыль, слушая разговоры о своем доме, только посматривал из-под козырька широковерхой учительской фуражки и добродушно посмеивался. Разумеется, во всех этих разговорах проскальзывала человеческая зависть: ведь никто из панямонцев не отказался бы от такого дома.
