Жена окинула взглядом фигуру мужа и не то сердито, не то шутливо проговорила:
- Положишь такого в гроб!
Широкий взглянул на гостей и укоризненно покачал головой.
- Вот как увидела молодых хлопцев, так хочет, чтобы я умер...
Вдруг он перешел на другую тему и рассказал, как неподалеку у одного учителя был в хоре певец, о котором учитель говорил: "Был у меня унисон. Ах, если бы вы знали, что это был за унисон!" И Тарас Иванович снова затрясся от смеха.
Не переставал он тарахтеть и тогда, когда сели за стол. У Ольги Степановны нашлось по чарке. Вкусная наливка была где-то припрятана так, что Тарас Иванович о ней и не знал. Наливка привела его в состояние самой высшей радости.
- Ты у меня, женка, молодчина!
Подняв чарку, он произнес целую речь о том, какое значение имеет в жизни бедного учителя хорошая жена.
- Пей ты уж, молотилка! - смеясь, отозвалась Ольга Степановна. - Люди ждут выпить, а он мелет.
Выпили.
Тарас Иванович запрокинул голову и, поглаживая рукой то место, где прошла наливка, восхищенно говорил:
- А, братцы мои родненькие! Искры радуги! Бальзам, амброзия божественная! Соловушки в кишках поют!
И Ольга Степановна и гости наконец поддались действию этой шумливой криницы жизни и веселья. Смеялся Тарас Иванович, смеялись и Ольга Степановна, и молодые учителя, и, глядя на них, смеялся и Леня, и время за столом проходило весело, а наливка еще увеличивала веселье.
Незаметно наступил вечер.
Лобанович и его приятель задвигались: не пора ли уже им домой?
- Куда вы так торопитесь? - сказала Ольга Степановна. - Жены вас ждут либо дети плачут? Погостите у нас. Ведь вы еще, должно быть, не знакомы с нашей новой учительницей?
При словах "новая учительница" Тарас Иванович подскочил, как на пружинах, не дав договорить жене.
- Братцы мои родненькие! Посмотрите на нее - и пальчики оближете. Глаза! Что за глаза! Небо Италии светится в них! А брови! А губки! А фигурка! Эх! - выкрикнул Тарас Иванович и сжал зубы. - Все на свете, кажется, отдал бы, чтобы обнять да приласкать ее...
Ольга Степановна замахнулась на мужа разливательной ложкой, а Тарас Иванович, спасаясь от нее, круто дернулся в сторону.
- Зачем же ты о ней вспомнила?
- Здесь есть кавалеры, а ты что?
- Я, брат, тоже маху не даю. - И Тарас Иванович снова задрожал от смеха.
- Вот мешок, - сказала ему жена. - Куда тебе! Здесь хлопцы есть неженатые, кавалеры... Она вас в языческую веру приводить будет, обратилась Ольга Степановна к учителям.
- В какую языческую веру? - спросил Лобанович.
Ольга Степановна засмеялась.
- Оставайтесь - узнаете.
- Так, пожалуй, останемся, Старик? - спросил Садович приятеля.
Лобанович посмотрел на него, вздохнул и покачал головой.
- Алесь, Алесь, не соблазняйся, брат! Тяжко будет жить на воле, если сердце будет в неволе!
- Это вы из собственного опыта знаете? - спросила Ольга Степановна.
Лобанович ответил:
- Он называет меня Стариком. По нраву старика я должен обладать всевозможным опытом и предостеречь мальчишку.
- Го-о-о, братец ты мой! - подхватил Тарас Иванович. - Не в Полесье ли ты оставил свое сердце?
Все засмеялись.
- Мое сердце со мной. Вот же назло вам останусь, в языческую веру не пойду и на "небо Италии" смотреть не буду.
Ольга Степановна захлопала в ладоши; она была рада, что учителя остаются, а Лобановича тут же поставила в пример своему мужу, на что Тарас Иванович отозвался:
- Я обиделся бы на месте Лобановича. Разве ты, брат, не мужчина?
Тем временем приближался вечер. Солнце спряталось за известковую гору, тень от нее закрыла все местечко, но день все еще не хотел уступать место вечеру, и небо долго оставалось ясным и светлым.
В Панямони уже все знали, что к Широкому пришли два учителя, значит сбор сегодня будет у Тараса Ивановича. Найдус и старшина сообщили об этом своим знакомым, которых можно было встретить несколько раз в течение дня. А если бы даже Найдус и старшина никому не сказали о приходе учителей, все равно об этом знали бы все: на то в Панямони и был Есель.
Есель не имел определенной профессии. Это был бедный местечковый парень лет двадцати с лишним, безусый, безбородый, немного заика, немного лодырь и немного придурковатый. А может быть, он просто прикидывался таким, чтобы иметь больше прав на ту роль, которую он выполнял, живя в Панямони. Вся его жизнь проходила возле панямонской "интеллигенции". От нее и кормился он, служа ей и терпя ее насмешки. С утра до вечера сновал Есель по местечку, незаметно заходил то в один, то в другой дом, так что и увидеть его было трудно. Но стоило только подгулявшему "интеллигенту" крикнуть: "Есель!" - он сразу же появлялся, словно вырастая из-под земли. Ему давали поручения сбегать с запиской к тому или иному лицу, принести пива или сходить купить новую колоду карт. При этом, чтобы он двигался живее, ему давали чарку горелки или стакан пива. И Есель весело бежал, куда его посылали, а небольшая сдача являлась его заработком.
