– Боюсь, что расстрою вас: вчера мною получено распоряжение ЦК партии о запрете на частные издания. Ни газет, ни брошюр, ни прокламаций.
– Тогда мы будем выпускать верноподданнические плакаты, – придумал я. – И еще: устроим массовый футбольный турнир.
Дядя Паша очень обрадовался. Он совсем не знал, как делается газета, но как играют в футбол, знал очень хорошо. Он предложил также устроить аналогичные соревнования по бильярду и преферансу, но идею зарубили ввиду отсутствия бильярдных столов и приличных карточных колод.
Мы дали объявление в газете. Результат нас сильно напугал: откликнулись 148 команд, согласных платить деньги за катание мяча по болотистым футбольным полям. Нам необходимо было арендовать как минимум сорок полей, обеспечить состязания арбитрами и врачами.
Газеты писали: «Первый в стране массовый футбольный турнир... Жены рады: мужья приходят домой потные, но не пьяные... Результаты матчей поступают в главную судейскую коллегию поздно вечером, а затем их обрабатывает бесстрастный компьютер...»
Но мы экономили. Роль «бесстрастного компьютера» играл все тот же Рудин. Вечером (благо жили мы рядом) я относил к нему результаты, и он составлял таблицы по швейцарской системе. Однажды он напился и не мог выполнять роль бесстрастного компьютера. Вернее, выполнял, но плохо. Но такое случилось только однажды.
Параллельно мы выпускали атрибутику рижского «Динамо» и плакат. Тяж нашел какую-то пожилую даму и отрекомендовал ее как прекрасного художника. Я стал было искать редакционного художника Колю Заварова, чьи возможности знал очень хорошо, но Коля в этот период ушел в буддизм и дико пил.
Идея была проста. Близился чемпионат Европы по футболу в Германии, и сборная СССР пробилась в число финалистов. В измученной и голодной стране футбол называли «горькой радостью народа» – то ли оттого, что подавляющее большинство зрителей были пьяными, то ли потому, что радость эта была единственной и оттого горькой. Мы решили попробовать заработать на этой любви.
Художница изобразила вратаря, тянущегося к мячу на фоне карты тогда еще ни с кем не объединившейся Западной Германии. В правом нижнем углу помещалось расписание матчей. Художница, очевидно, смотрела футбол последний раз в шестидесятые, потому что на голову вратаря она водрузила «яшинскую» кепку, которую пришлось замазать.
Макет был готов. Бумагу – жуткого качества, сырую, в рулонах – я нашел на складе Госкомспорта. В ней жили гусеницы.
Главлит (по-простому – цензоры), не обнаружив крамолы, дал разрешение. Полиграфические работы и печать заняли всего девятнадцать дней – это был рекорд страны! К середине мая мы получили 20 тысяч экземпляров нашего детища. Оно было очень зеленым. Кроме того, вместо флага Англии был ошибочно впечатан флаг Великобритании, а в чехословацком, голландском и ирландском флагах были перепутаны цвета. Но цена была по тем временам хорошая – два рубля.
10 июня начинался чемпионат, и надо было спешить. Атрибутика рижского «Динамо» продавалась отлично и несла зверскую прибыль. Дядя Паша кутил в ресторанах. Мила ходила по чековым магазинам. Но с плакатами была проблема: они лежали на полах в наших квартирах. Плакаты продавались медленно – на улицах, во Дворце спорта, через «Союзпечать», на вокзале и в аэропорту, где меня встретили как родного. Однако к 30 мая у нас оставалась нераскупленной половина тиража. Поступило сообщение ТАСС о том, что 4 июня на московском стадионе «Локомотив» сборная СССР сыграет с поляками и будет много народу.
Три тысячи экземпляров я отдал каким-то барыгам, которые, оставив в залог печать своего кооператива, уехали торговать ими якобы в Ставрополь. Именно этот эпизод сыграл главную роль в истории становления нашего дела, превратив его из мелкого в мощное, существующее и поныне.
С оставшимися семью тысячами плакатов мы решили ехать в Москву. Заглянувший на огонек Рудин сравнил меня с гробовых дел мастером Безенчуком, тоже возившим свои изделия в столицу. Я предложил ему прокатиться, но Рудин отказался. Подмогу я быстро нашел. Ехать согласились: Сеня Свирский (за двести пятьдесят рублей), сын драматурга Зазорцев (за сто пятьдесят) и пресловутый Гнедой (бесплатно), чувствовавший, видимо, вину, а может, просто не имевший средств на приобретение билета до Москвы, куда ему позарез необходимо было попасть.
На двух машинах – Свирского и Зазорцева – мы уехали рано утром, рассчитывая прибыть в Москву к вечеру. Но в полночь мы находились... в ста километрах от дома.
