Как всегда, они проверили и перепроверили снаряжение: многократно вычищенные и хорошо смазанные карабины, подсумки с боеприпасами, радиостанцию, гранаты, взрывчатку и парашютные ремни. Подсчитали провизию и распределили ее по дням. Открыли вещмешки, чтобы убедиться, что бинты и морфий, которые они в тот день видели там раз двадцать, по-прежнему на месте. И каждый раз, поднимая глаза, они видели самолеты, которые начинали или заканчивали выполнение боевой задачи, медленно кружили далеко над морем, быстро поднимались, резко снижались и, подлетая к аэродрому, закладывали головокружительные виражи.
В подавляющем, молитвенном молчании тысячи мужчин выполняли каждый свое дело. Еще до начала боя они ощутили связь со всеми, кто уже в будущем оказался движущимся словно помимо собственной воли, как часть большого войска, управляемого и освященного смертью, или только собирается им оказаться. Эта бессмысленная и трагическая фуга раскатывалась по истории с начала времен. Темп ее мог меняться, но результат всегда был одним и тем же, а импульс неизменно нарастал. Она двигалась равномерно, относилась ко всем страстям одинаково и была холодна и великолепна, как волны зимой.
Какая сила, вопрошал он, могла написать эту картину и вызвать такую преданность, при этом снова и снова забирая сыновей у матерей, мужей у жен и отцов у детей? Неспособный колебаться или протестовать, он в очередной раз осмотрел оружие и снаряжение и почувствовал любовь, которая всегда будет жива и для тех, за кем следовал он, и для тех, кто последует за ним, пребывая в плену у этой силы.
Таунсенд Кумбс был слишком молод для своего имени, которому следовало принадлежать дородному, средних лет страховому агенту в маленьком городке, не обязательно того городка в Нью-Гэмпшире, из которого происходил Таунсенд Кумбс, но, возможно, в Индиане, Огайо или в каком-нибудь другом местечке из тех, над которыми побывавшие там около часа умники издеваются потом целую вечность.
Название его городка звучало как имя одного из индейцев Фенимора Купера, и ни Гарри, ни кто-либо другой не могли его правильно выговорить. При написании отчетов Гарри приходилось каждый раз искать это название заново и произносить по буквам вслух, чтобы видеть, что он сам написал – Аштикнтатипписинкинкта (и это истинная правда), – словно это была вода, которую невозможно удержать в горсти. Ему так и не удалось записать его одинаково дважды, и никто другой тоже не смог этого сделать, единственный, кому это удавалось, был сам Таунсенд Кумбс. Это и кое-что еще упорно наводило на мысль, что Таунсенду Кумбсу следовало бы находиться в этом городке, а не где-то в Северной Африке на юге Туниса. Он был более чем на десять лет моложе Гарри, который, не достигнув еще и тридцати, казался ему серьезным и солидным, знающим, что происходит по ту стороны стены. Таунсенд Кумбс был круглолиц, как ребенок, и у него почти не росла борода. Он повторял – часто неубедительно – то, что делали старшие товарищи, перенимал их выражения, их словечки, старался ходить, как они, хотя его возраст позволял ему двигаться с легкостью, которой он не мог скрыть, даже когда пытался подражать тому, что принимал за усталость опытных мужчин. Он был самым молодым, и у него не было другого выбора, кроме как следовать их примеру. Это должно было стать его образованием, и он придерживался такой линии поведения не потому, что ему нравилось подражать, но потому, что это было средством выжить. Они были намного старше, до сих пор оставались живы, и он мог слышать только их рассказы. Кроме того, как он обнаружил во время обучения и пребывания в Северной Африке, остальные семеро присматривали за ним.
Сосредоточение огромных сил и деятельность, развернутая на суше, на море и в небе, захватывали его больше, чем других, на чье впечатление влияли знания о тех вещах, которые ему еще не довелось испытать. Таунсенду Кумбсу все это казалось не потенциальным концом света, но его началом. Он гордился мощью своей страны, подтверждаемой огромным количеством и хореографической слаженностью ее войск. Он был очарован англичанами, от которых происходил, и восторгался красками и климатом, так сильно отличавшимися от белой и синевато-серой зимы Нью-Гэмпшира и его короткого, прохладного, чарующе темно-зеленого лета.
Гарри часто терпеливо и уважительно слушал Таунсенда Кумбса, когда тот рассказывал о том, что Гарри уже знал, или, желая произвести впечатление, о победах своих спортивных – команд или о проказах, которые он учинял с друзьями. О том, как засунули скунса в почтовый ящик учителя, и тому подобном. Гарри старался научить его солдатскому ремеслу и обратить его внимание на то, что ему потребуется в бою. Грустно было отягощать такими знаниями юное сердце, но этого нельзя было избежать.
