– По той же причине, по которой я каждое утро застилаю кровать без единой морщинки, хотя с утра до ночи ее никто не видит, кроме голубя Морриса, который торчит на подоконнике весь день, пока меня нет. Получается, что я застилаю постель, чтобы порадовать голубя и продемонстрировать ему мощь и сложность цивилизации. Однако для поддержания прохлады у меня есть довольно нецивилизованный трюк. – Он ждал, чтобы она спросила, что это за трюк. В семье Коуплендов риторические вопросы и важные заявления неизменно вызывали отклик в следующем такте разговорной музыки. Хейлы, однако, были более скупы на слова, и этот такт был пропущен в пользу христианской цезуры, строгой, как бритва Оккама.
– Тебе не интересно узнать? – спросил он.
В ее глазах можно было прочесть молчаливый ответ. Она изменила прическу – уложила волосы в салоне Элизабет Арден[68], так что они приподнялись, обрамляя ее лицо, словно корона, которую могли бы создать из них солнце и ветер на пляже. Если бы не общая гармония прически и лица, она могла бы выглядеть растрепанной. Но масса волос, уложенных в продуманном беспорядке – где некоторые пряди сияли, некоторые, затененные, казались почти рыжими, некоторые вились, некоторые оставались прямыми, а некоторые обращались в белое золото светом, проникавшим через высокие окна, – была необыкновенно красива.
Довольно долго они молчали, меж тем как люди появлялись и исчезали на краю их поля зрения, как призраки. В отдалении слабо стучали отбойные молотки, все время прерываясь, вздыхая и снова взрываясь, напоминая о себе белой пылью, витающей в солнечном свете, устрашающими припадками, громким и низким звоном металла, когда отбойный молоток, раздробив бетон, отскакивал назад, словно кнут.
– Так что за трюк? – спросила она наконец.
– Я снимаю рубашку, смачиваю ее в холодной воде, выжимаю и снова надеваю. Она равномерно темнеет, пиджак не промокает, а охлаждающий эффект длится целых полчаса, причем никто ничего не замечает.
– Тебе надо рассказать об этом моему отцу, – сказала она.
– Он, наверное, не станет так делать, по той же причине, по которой твоя мать не выходит без макияжа.
– Ты бы удивился. Он такой человек, что, ну… мне нельзя об этом рассказывать.
– Что?
– Я не могу тебе рассказать.
– Не можешь рассказать?
– Правда, не могу.
– Ты же начала. Значит, должна продолжить, – авторитетно заявил он.
Она попалась на удочку.
– Ладно, расскажу, если пообещаешь никому не говорить – потому что он умер.
– Кто умер?
– Рузвельт.
– Президент?
– Обещай, что никому не расскажешь, никогда.
– Обещаю.
– Хорошо. – Она сделала паузу, словно думая, с чего начать. – Наши семьи были довольно близки, начиная с девятнадцатого века, но, когда Франклин стал президентом, все изменилось. Это случилось из-за Нового курса[69], но знакомство было таким давним, что этого было мало, чтобы вызвать полный разрыв. И папа и Франклин учились в школе Гротона, то есть у них, считай, были одни и те же родители, хотя Франклин был намного старше. Дело в том, что, когда папа был маленьким, Франклин имел обыкновение ловить его и щекотать, пока папа не охрипнет от визга. Все находили это очень смешным, а под конец Франклин бросал папу с изрядной высоты в бассейн, реку, озеро – в любой водоем, который подвернется. Так они развлекались летом.
– Где?
