– Не знаю, во многих местах. Папа любил плавать, но, когда поблизости был Франклин, он очень нервничал, выходя в купальном костюме, и озирался в испуге, словно шел через поле с кобрами. А потом, как только он добирался до места, откуда его можно было бросить в воду, из засады появлялся Франклин. И мой отец кричал, как любой семилетний мальчишка: «Ой, не надо! Ой, не надо!» Потом начиналась погоня, в которой папа, часто в ластах и надувных нарукавниках, отчаянно пытался спастись, и если кто еще не видел, как маленький мальчик в ластах изо всех сил пытается убежать, чтобы его не защекотали, то уже одно это зрелище окупает стоимость билета. Конечно, мой отец никогда об этом не забывал. Однажды в тридцатые годы его пригласили в Белый дом, чтобы помочь оказать давление на то, что осталось от банков. Встреча проходила в зале Кабинета[70], где вся мощь президентской власти противостояла собранию банкиров и финансистов. Мой отец, как всегда, опоздал к началу. Атмосфера была уже очень напряженной, и тут, к ужасу других банкиров, что он делает? Сразу же бежит вокруг стола, запускает пальцы Рузвельту под ребра и щекочет его, даже когда врываются охранники, практически в предынфарктном состоянии, потому что президент… Соединенных Штатов визжит, как гиена. «Все в порядке! Все нормально! Перестань, Билли!» – кричит президент. Никто не понимает, что, черт возьми, происходит. Финансисты были белые – они, конечно, все и так там были белые, но я имею в виду, они побледнели от шока, – а охранники по приказу президента просто стояли неподвижно, как ледяные скульптуры, пока он принимал свою кару. «Все в порядке», – сказал президент, отгоняя их. Перестав визжать и смеяться до слез, он спросил: «Сколько раз ты вправе сделать это, Билли?» – «Думаю, что раз сто, Франклин», – ответил он. Президент взял со всех обещание не рассказывать об этом, но я уверена, что все они в конце концов проболтаются, если проживут достаточно долго. Но тебе нельзя.
– Я не буду.
– Я Франклина Рузвельта почти не знала. Когда я была маленькой, он не прошел в губернаторы и сидел в инвалидной коляске. Он очень хорошо относился к детям. Нас там всегда было много, и мы разбивались на группы и убегали играть, пока взрослые разговаривали, и он казался нам самым взрослым, потому что нас пугала его коляска, меня уж точно. Став президентом, он очень отдалился. Очевидно, был занят, кроме того, всегда критиковал таких людей, как папа, так что я его не любила, но папа говорил, нет, несмотря на это, он выдающаяся личность, а это важнее. Во всяком случае, папа говорит, что он гораздо больше походил на Теодора Рузвельта, чем думают многие, а Теодор Рузвельт, знаешь ли, всегда был как шестилетний. Та встреча, возможно, была самой непринужденной из всех, что когда-либо случались в Белом доме. Кто знает? Возможно, это было хорошо и для страны: все расслабились и раскошелились. Это было нечто. Вот что говорит мой отец. Ну, как ты теперь думаешь, мог бы он намочить свою рубашку?
– Думаю, он мог бы и принять ванну в раковине.
– Вот и нам так же надо, – сказала она. – Давай остудимся. – И они пошли остужаться, пусть даже и не купанием в раковине. Когда он вернулся, рубашка у него была насквозь промокшей и чудесно прохладной. А она не пожалела воды при умывании: капли сбегали у нее по шее, образуя влажные пятна на плечах и собираясь в прохладные струйки, стекавшие через открытый ворот платья по ключицам и между грудей.
Когда она появилась, они с Гарри посмотрели друг на друга, поддаваясь гипнотическому воздействию далекого звука отбойных молотков, чей слабый металлический звон походит на колокольчики на лугу. Он не мог оторвать взгляд от мокрых пятен на ее платье и от ее глаз, в которых застыло какое-то странное выражение.
– Если бы мне пришлось умереть прямо сейчас, – сказал он ей, – на диване у туалетов на четвертом этаже «Сакса», и если бы этот миг никогда не заканчивался, солнце не двигалось бы, а люди вечно занимались бы своими утренними делами, я был бы счастлив. Но в конце концов сегодняшнее утро пройдет и забудется.
– Ну и ладно, – сказала она в ответ. – Оно ведь не последнее.
Они все утро ходили из универмага в универмаг, чтобы посмотреть на кожаные изделия и цены на них. На Кэтрин произвело впечатление, что «Кожа Коупленда» повсюду хорошо представлена и ценится дороже всех, но Гарри был расстроен. Не зная, как обстояли дела раньше, она не видела, что витринные площади «Кожи Коупленда» резко сократились, а продажи, соответственно, упали. Когда-то цены на их изделия были стабильны, и они занимали половину площадей в специализированных отделах. Сейчас им отводили в лучшем случае двадцать процентов, и продавались они хуже более дешевого импорта, сопоставимого по внешнему виду и качеству.
