На солнце и в тени полностью

Перед «Саксом» они сделали остановку в магазине «Кожи Коупленда» на Мэдисон-авеню, где Текстон и Генри бессильно огорчились и в то же время преисполнились гордости, догадавшись, что их хозяин помолвлен с Кэтрин Хейл. Они знали Билли. Они знали деда Кэтрин. Их притягивали такие люди, при случае они норовили упоминать их имена и преувеличивать свое знакомство с ними, чтобы почувствовать себя важными персонами, так как чувство собственной значимости является единственным сокровищем, ради которого на Манхэттене всегда готовы лгать, мошенничать и убивать. Это главное, ради чего трудятся жители Нью-Йорка, деньги и товары для них второстепенны. Они готовы обходиться без пищи и воды, а при необходимости – даже и без кислорода, пока могут касаться, видеть или слышать кого-то с более высоким социальным статусом, чья слава будет передаваться им микроскопическими дозами, атом за атомом, остаточным запахом, который неощутим для ищейки, но которого им хватит до самой могилы: Мы с Мироном однажды поймали такси, в котором всего неделю назад ехал Фрэнсис Кс. Бушман[71].

Таким образом, Генри и Текстон были рады почуять помолвку. Но при этом их охватила глубокая тревога, что дочь образцового представителя их вида опустится до брака с евреем (это было почти так же неприятно, как если бы она вышла замуж за негра), пусть даже это был их работодатель, пусть даже они любили его отца и безмерно уважали его самого, а он обращался с ними справедливее и щедрее, чем кто-либо на свете. Кровь важнее всего. Она была прекрасна, обладала потрясающей внешностью и поразительным характером, почти не от мира сего. Она была светлой там, где он был темным. Глаза у нее походили на драгоценные камни, а у него – на угли. У нее были идеальные манеры, а он не мог получить хорошего воспитания по определению.

У Текстона вырвался вопрос:

– Если бы вы и молодая дама вступили в брак, то венчались бы в церкви? – Это было не просто дерзко, это было почти бе-зумно, но он ничего не мог с собой поделать.

Будучи шокированным, Гарри все-таки ответил:

– Скорее всего, у нас была бы гражданская церемония.

– О.

Это «О» походило на хлопанье тысячью дверей, но Гарри, в отличие от Кэтрин, чьи глаза вспыхнули гневом, остался невозмутим. Вскоре, однако, они углубились в разнообразные коммерческие вопросы, и она оставила их, чтобы побродить по магазину.

Все было отполировано и сияло, как золотая монета. Каждый предмет был самого высокого качества, каждая поверхность блестела и выглядела роскошно. С другого конца помещения Кэтрин заметила, что Генри и Текстон одеты в визитки, что придавало всему помещению атмосферу дома викария. Кэтрин, хоть и досадовала на них, понимала, что Гарри в них нуждается. Если бы ему самому пришлось стоять за прилавком, он никогда не сумел бы предстать таким же элегантным и любезно-само-уничижительным, как они. И она спрашивала себя, передастся ли их детям это невидимое преимущество, эта заложенная от природы уверенность, которую нельзя подорвать поражением, даже если в них будет столько же ее крови, сколько и его.

Позже, на диване, когда за ворот ее платья стекала вода, прохладные испарения которой глубоко и тонко ее возбуждали, она косвенно затронула эту тему. Это испортило расклад, потому что она надеялась, что они сядут в такси, что, приехав к нему домой, она уже почти потеряет самообладание из-за поцелуев, которые продлятся всю дорогу до Сентрал-парк-уэст, и что в этот день ухаживание завершится близостью. Вскоре наиболее естественным для них будет лежать час за часом, вжимаясь друг в друга, сцепившись в паху, обливаясь потом и смешивая дыхание. Вскоре это произойдет, ибо до сих пор они откладывали этот миг, ограничиваясь галлюцинаторным наслаждением, которое расцветит и возвысит их любовь на всю оставшуюся жизнь. А теперь время пришло. Но она не могла не спросить его снова:

– Почему ты не борешься?

– С кем на этот раз?

– С Руфусом, с Генри, с Текстоном, со мной, с моими родителями, с Виктором, со всем миром, который говорит и чувствует, будто мы с тобой не подходим друг другу, будто с твоей стороны смешать свою кровь с моей будет каким-то осквернением.

– Твои родители ничего такого не говорили.

– Неужели ты не понимаешь? Это в основе всего. Почему мы ничего им не говорим? Прошло уже несколько месяцев.

– Откуда месяцы? Я же тебе говорил. Мне трудно об этом объявить. У тебя выходит так, будто я должен сказать что-то вроде: «Да, между прочим, у меня одна нога деревянная».

– Но сказать им должен именно ты, а не я.

– Их всегда окружают гости, или они просто куда-то спешат. Если хочешь, в следующий раз, как их увижу, сделаю заявление и попрошу твоей руки.

– Этого мало.

– Попросить тебя целиком?

– Ты знаешь, о чем я.

– Может, телеграмму послать?

– Я имею в виду, это не объясняет, почему ты не борешься. Не объясняет.