Два глухих удара, быстро последовавшие один за другим, и парень с ножницами для разделки омара выбежал и почти мгновенно вернулся с номерами «Глоуб», «Америкэн» и «Бостон дейли рекорд». Эти три, вместе с «Бостон геральд», все определят. После потрясающей похвалы в первой газете им требовалась всего одна хорошая рецензия из числа трех других. Они получили больше. Все были в восторге. Сидни читал их, полагая, что в «Глоуб», которая шла первой, и в двух других к Кэтрин отнесутся справедливо.
Этого не случилось. Все отзывались о ее исполнении пренебрежительно. В «Глоуб» писали: «Я не мог дождаться, когда она перестанет портить представление и уйдет со сцены. Ее голос крайне необычен, движения чрезвычайно странны, а ее внешность не очень красивой девушки из общества, каковой она и является и благодаря чему, как сообщают, и получила эту роль, никак не сообразуется с тем, что ей надлежит изображать деревенскую девушку. Всякий раз, когда она появляется на сцене, ее присутствие выбивает из колеи превосходную в иных отношениях постановку. Возможно, Нью-Йорку не придется от этого страдать, если постановщики проявят мудрость, хотя, вероятно, они не посмеют растоптать родительские чувства своих инвесторов».
Заставив Сидни прочесть все рецензии, Кэтрин, в волосах у которой поблескивал серебристый свет «Локк-Обера», встала и сказала:
– Я хочу, чтобы все знали: во-первых, я за вас искренне рада: поздравляю. Поздравляю, Джордж. – Она улыбнулась ему. (Газеты отметили его игру. В одной из них говорилось: «Даже Джордж Йеллин, который не появлялся в Бостоне – и не без оснований – после постановки «Императрицы Евгении» в 1924 году, блестяще справился со своей ролью, хоть и маленькой».) – А во-вторых, я уйду. Я не хочу ни для кого становиться помехой.
– Нет, не уйдешь, – сказал Сидни, за чем последовали громкие возгласы согласия. – Нет, не уйдешь. Ты была превосходна. У этих рецензий нет никакого объяснения, кроме одного: типы с кастрированным воображением и закрытыми сердцами никогда не прощают тех, кто не похож на них самих. Тебе предстоит премьера в Нью-Йорке. Мы будем вместе. Пошли они все, и плевать на деньги. Ты поедешь с нами.
– Но, Сидни, – сказала Кэтрин. – Я не нуждаюсь в деньгах, а всем остальным они нужны. Это не…
– Знаешь почему? – перебил ее Сидни. – Знаешь, почему у всех этих сумасшедших евреев в театре, и у меня, и у выходцев из Небраски и Аляски, и у ирландских католиков, и у Джорджа Йеллина, кем бы он ни был, нет денег?
– Я тоже еврей, – сказал Джордж. – Почему это меня в особую категорию?
– Потому что, когда дело доходит до такого рода вещей, мы всегда говорим, что нам плевать на деньги, и деньги пропадают. Деньги пропадают, но, послушай меня, Кэтрин, – он сделал паузу, – оно того стоит.
И Кэтрин, которая до этого мгновения сдерживалась…
Следующий день, яркий и теплый, вернул с собой приметы лета, заливая светом городской сад, где солнце сначала сквозило через деревья, а затем поднялось над ними, выжигая тени. Номер Кэтрин выходил на восток над Коммон. На бюро и столах стояло с дюжину ваз с цветами, некоторые из них, сопровождаемые непрочитанными записками, были от незнакомцев, хваливших ее выступление, желавших ей удачи, приглашавших ее на ужин. Она сидела на краю кровати, по-прежнему в своем элегантном наряде, по-прежнему в гриме, почти без малейших признаков того, что не спала ночь напролет. Все возмещалось одной только ее молодостью.
Освещая цветы сзади, солнце придавало им то сияние, которого кинематографисты достигают с помощью тонкой газовой ткани. Свет обострял краски, и, когда солнце набралось сил, цветы стали пульсировать так, что казалось, будто они чуть ли не двигаются.
– Ты видел, какое выражение было у Джорджа Йеллина, – спросила Кэтрин, – когда он заявил, что ничто еще не кончено, пока не выскажется рецензент из «Ивнинг транскрипт», а Сидни сказал ему, что «Ивнинг транскрипт» вышла в тираж в начале войны?
– Видел. И как только живой человек может с таким постоянством удивляться настоящему?
– Это потому, что он такой грустный, – предположила Кэтрин. – Он слишком долго катился вниз и поэтому вообще не хочет двигаться, так что живет в застывшем времени. Это напоминает мне моих кузин, маленьких девочек – Хейл, – которые всегда мешкают в дверях. Через порог не переступят, пока не обменяются взглядом с родителями. Они любят то, что у них есть, и с подозрением относятся к переменам. Не знаю, почему Джордж так меня трогает, но это правда.
– Потому что он стар, не добился успеха и не может позволить себе бросить это поприще. Требуется пропитание, вот он и перебивается от одной неудачи до другой, пока, а ждать осталось недолго, ему вообще не будут больше давать никаких ролей. Для театра он станет вымершей особью, и никто никогда не будет думать о нем или о его связи с профессией, на представителей которой всегда смотрят влюбленными глазами.
– А что потом?
