Большую часть утра они провели в объятиях друг друга. Это ее утешило. И когда он ушел, чтобы успеть на поезд в Нью-Йорк, отправлявшийся в час дня, она снова была готова выйти на сцену без страха и опасений, хотя знала, что все, кто придет в театр, будут жаждать увидеть великолепную постановку и заранее морщиться при ее появлении. Чего бы ей это ни стоило, она будет держаться. Она заставит их забыть. Теперь это стало ее задачей, выдержать, без гарантий, как и все те люди в сером, заполнявшие улицы, направляясь на свои рабочие места, анонимные от рождения до смерти и во веки веков, так называемые маленькие люди, которые так часто бывают храбрыми, как – воины, и великодушными, как короли.
Когда поезд Нью-Хейвенской железной дороги из Бостона втянулся в Центральный вокзал, Гарри вышел на платформу во влажный воздух, в котором еще чувствовались остатки летнего тепла. Колонны послеполуденного света сквозь витавшую под сводом пыль спускались в огромное Саргассово море главного вестибюля, где под мерцающими на потолке созвездиями уже начался час пик. Гарри чувствовал себя как дома среди десятков тысяч спешащих существ в габардиновых костюмах, с портфелями и газетами под мышками, с мрачными, пронзительными выражениями ньюйоркцев, сражающихся на рынке, в офисах и на улицах. Портретная галерея тысяч и миллионов людей, которые, возможно, когда-нибудь преодолеют смертность, была нескончаема. Ибо, может быть, с наступлением вечности все мимолетные благословенные мгновения мужчин, женщин и детей, потерянные для памяти, пробудятся, чтобы радостные Ниагары света выгравировали их на черных стенах времени.
Он стоял на мраморном полу Центрального вокзала, медленно, как турист, озираясь вокруг, а на восточной стороне всех кварталов Манхэттена загорались огни, по мере того как день обращался в вечер. Через встречные полчища пассажиров он пробился вверх по лестнице на Вандербильт-авеню. Снаружи, на улицах, позолоченных закатом, было полно такси, и повсюду, словно мигая, открывались и закрывались двери, в то время как офисные здания пустели быстрее, чем при пожаре.
Вместо того чтобы идти только по авеню и боковым улицам, он выбрал сложный маршрут через вестибюли, атриумы, аркады и переулки. От Центрального вокзала до парка можно было добраться почти исключительно этими закоулками, услужливо пронизавшими город, особенно если не стесняешься открыть дверь-другую или перескочить через забор.
Шагая по длинному коридору под позолоченным потолком – по аркаде офисного здания на Сороковых улицах неподалеку от вокзала, – он миновал мастерскую по ремонту одежды. Он знал о ее существовании, но никогда о ней не задумывался. Поскольку он не курил, в его костюмах не бывало прожженных дыр. Да и моль на верхних этажах Сентрал-парк-уэст встречается редко – возможно, из-за высокой арендной платы. Поспешая мимо, он просто взглянул направо.
Но прежде чем он успел замедлить шаг, его развернуло, словно привязанного, когда кончается веревка. Проскользив по полированному полу, он остановился в тусклом свете алебастровых люстр, испачканных сажей и пылью. Привлеченный движением в окне мастерской, словно кот перед аквариумом с золотой рыбкой, он посмотрел в него и увидел женщину, которой не видел четырнадцать лет. Он любил ее, когда оба были молоды, и, возможно, потому, что он никогда не говорил ей об этом, никогда к ней не прикасался и никогда ее не целовал, эта любовь сохранилась до сих пор, что было совершенно некстати. Ее звали Евгения Эба. Не самое красивое имя, если не знать его обладательницы.
С обеих сторон витрина была закрашена черными полями, в каждом из которых имелись три прозрачных овала, показывавшие подсвеченную полку с образцами ткани «до» и «после» – некогда дырявыми, а затем восстановленными. В самой витрине, рядом с черной с золотом швейной машинкой, Евгения Эба склонялась над рукавом мужского пиджака. Это был твид цвета ржавчины с оттенком голубизны, и она пристально вглядывалась в него сначала на расстоянии, а затем проводя им под увеличительным стеклом на поворотной стойке, прежде чем выбрать из маленького лотка волокна, которые соответствовали бы тем, к которым она их присоединит. За исключением того, что он принял за усталость и терпеливость, которых в бытность девочкой у нее не наблюдалось, она казалась такой же, какой была в восемнадцать, а так как он не мог видеть самого себя, что могло бы помешать переносу в другое время, ее внешность отбросила его назад, словно ничего не изменилось.
