– Поселится в квартире размером с чемодан и станет выживать на скудном рационе. Днем будет сидеть на скамейке посреди Бродвея, глядя на голубей, и возвращаться к себе в квартирку, где летними вечерами будет сидеть у открытого окна, слушая по радио бейсбольный матч, попивая «Рейнгольд», одну бутылку на вечер, и глядя на окна по ту сторону двора-колодца. Так он протянет лет пять или десять, может быть, двадцать. Потом заболеет, поборется с этим некоторое время, как рыба, упавшая на палубу, а потом умрет. В «Таймс» ему отведут полтора дюйма, без фотографии. «Джордж Йеллин, актер эпизодических ролей».
– А его мать и отец?
– Его родители, давно умершие, возможно, любили его так, как надлежало его любить – надеюсь на это, – и как не любят его все остальные. То есть независимо от его успехов. В конце концов, это то, к чему все возвращаются, единственное, что имеет значение, – это те, кто тебя любит, пускай ты ничего не добился.
– А ты меня так любишь? – спросила она.
– Я тебя люблю именно так, хотя ты вряд ли потерпела неудачу.
– Мне кажется, потерпела.
– Нет. Но даже если бы ты провалилась, для меня это не имело бы никакого значения, потому что все то, что я люблю, всегда при тебе с того самого дня, когда ты родилась.
Она его толком не слушала. Поправляя волосы в точности как ее мать – Гарри отметил это – и загипнотизированная сиянием роз, она сказала:
– Я собираюсь бросить.
– Всего-то из-за девяти плохих рецензий?
Она не смогла удержаться от смеха.
– Девяти из девяти, и каких рецензий! Я была единственной, кого обругали.
– Кто сказал, что будет легко? Ты же работаешь, как сама мне говорила, ради нескольких мгновений почти божественной благодати. Остальное – либо однообразие, либо агония.
– Тем не менее, – сказала она.
– Что тем не менее?
– Невозможно спорить с таким жестоким единогласием. Все до одной полны такой ненависти.
– Но как раз в этом твой щит и меч.
– Как так?
– Девять рецензий.
– Да?
– Все полны ненависти.
– Да?
– Все приходит к одному и тому же выводу.
– И?
– Все без исключения представляют собой злой отклик, основанный на мнении, будто тебе купили роль. Девять рецензентов. Где, по-твоему, они живут?
Она начала прозревать, словно от гнева.
– Кто, рецензенты?
– Рецензенты. Думаешь, они живут все вместе, в одной комнате? В одном здании? Готов поспорить, они живут в самых разных местах. Готов поспорить, они живут в Маттапэне, Сомервилле и Суомпскотте. Это пока только три. Мы в Массачусетсе. Они, вероятно, живут в городках под названиями вроде Мушакумвит и Уэст-Фишкейк. Они – театральные критики. Может, некоторые из них живут в Бикон-Хилле, а один, возможно, обитает в Бэк-Бее. Они не читают одного и того же, не разговаривают друг с другом: они конкурируют и, вероятно, ненавидят друг друга.
– Если здесь, как в Нью-Йорке, они вместе выпивают, пока обдумывают гадости, которые напишут.
– Нет, это Бостон. Они слишком глупы, чтобы так делать. Может, где-то в прессе появился такой слух, а может, и нет. Если появился, то кто его запустил? И кто постарался, чтобы о нем узнали все театральные критики в Бостоне?
– Я не могу в это поверить, – сказала она. А потом, лишь немного поразмыслив, добавила: – Нет. Нет. Могу.
– Он же способен на это, не так ли?
– Способен, – сказала она. – Ты вот чего не знаешь: у Беконов он отвечает за финансирование газет, на которых они много зарабатывают. Но нельзя сказать наверняка. Узнать это невозможно. Мы никогда не сумеем ничего доказать. Но даже если бы сумели, что бы мы могли сделать?
Гарри помотал головой и поджал губы: мол, об этом я кое-что знаю.
– Что? – спросила она.
– Они прятались, – сказал он, – в церквах, больницах, монастырях, школах…
– Кто прятался?
– Немцы. Они оттуда стреляли. Хотели, чтобы у нас не было уверенности. Хотели, чтобы мы погибли из-за того, что у нас нет уверенности и что мы добрые люди.
– А вы что делали?
– Мы обнаружили, что мы не настолько добры.
Улицы теперь заполнялись рабочими в серых одеждах, секретаршами, выходящими из трамваев, людьми, спешащими занять свои места в конторах, на заводах и в магазинах. Парусники уходили в море, а пароходы входили в порт. Поезда из западных пригородов и с северного побережья направлялись на станции на востоке и юге, а тени постоянно передвигались в соответствии с перемещением солнца. Они наступали как прилив, а за ними точно так же следовал свет. Все подвергалось риску, и ничто не оставалось тем же самым. Цветы в номере Кэтрин в «Ритце» то сияли, то переставали сиять, по мере того как солнце меняло положение и светило то в одно окно, то в другое.
