– Я тоже, – сказал Вандерлин. – Там мы, вероятно, и умрем. Надеюсь на это – мне не хотелось бы умереть в Нью-Джерси. Не в обиду Нью-Джерси, но наш вход и наш выход – там. Там нас извергли врата бесконечности, и там они нас заберут. Между тем, что мы получили? Знаете эти русские пасхальные яйца, внутрь которых можно заглядывать? У меня есть несколько штук, изукрашенных драгоценными камнями. Когда к нам в дом приходят на званые обеды, я, как рентгеновский аппарат, заглядываю в мозги своим гостям. Вижу, кто втайне обдумывает, как бы прикарманить такое яйцо. Когда всматриваешься в них – не в мозги сотрапезников, но внутрь моих яиц Фаберже, – видишь что-то прекрасное, богатое цветами, таинственно-глубокое. В детстве я больше всего хотел на самом деле оказаться внутри них и вступить в иной мир.
И вот он прямо перед нами, самодостаточный, золотой на закате, красный на рассвете. А в промежутке играет всеми оттенками синего, зеленого и серого, взятыми у всех морей при любом освещении. Остров в воде, бесконечно сложный и всегда дарующий, улей миллионов. Там происходит все: праведное и неправедное, красивое и отвратительное, радостное, болезненное, мощное – и среди всего этого проведете вы свои семьдесят лет, если сможете. Потом все это исчезнет. Так вот, для меня единственно важным является надлежащее завершение циклов. Ладно, я понимаю, что это своеобразный способ выражаться, но…
– Я понимаю, что вы имеете в виду, – сказал Гарри, коротко, но не резко, чтобы не нарушить естественного ритма объяснения Вандерлина.
– Удостоверение в том, – продолжал Вандерлин, – что любая из бесконечного числа историй, в которые можно попасть… заканчивается должным образом.
– «Должным образом» – это как?
– Решительно. Справедливо. Возможно, трагически, но всегда красиво, – сказал он, снова указывая на ту сторону реки. – Это то, что поддерживает огонь и вращает колеса. Поддерживает жизнь в том, что вы там видите, а значит, сохраняет живыми и нас. Вас унесло отсюда войной. Когда вы вернулись, разве все это не показалось вам великолепным выигрышем, словно вы восстали из мертвых и получили здесь второй шанс?
– Так и было.
– Со мной это случалось дважды. Глядя на все это издалека, имея привилегию выходить на сцену, где пожелаю, я чувствую себя призраком. Просыпаясь и выходя на улицу, я заинтересован в истории, в красивом и грациозном завершении витка. Мне нужно этим заниматься. Иначе я не смогу жить и не смогу умереть. А вы, Гарри, если позволите, представляете собой весьма необычный случай.
– Определенно, – сказал Гарри, насмехаясь над собой.
– Так и есть, – настойчиво сказал Вандерлин. – Дело не в том, что вы мне помогли. Я был в получасе от самых комфортных условий, каких только мог пожелать. Дело в том, что вы помогли человеку, за которого меня приняли. Вы и та прекрасная девушка. Вы не знали, что делали. Вы понятия не имели, что, совершая одно деяние за другим, подвергая себя риску, щедро одаривая того, у кого, по вашему мнению, ничего нет, вы внушали мне бесконечную преданность. Я понял это уже тогда, без сомнений и оговорок. А потом, не зная о том, что я почувствовал, когда вы рассказали мне, с чем вам пришлось столкнуться, вы привлекли меня к своему делу – которое кажется мне витком, который надо привести к справедливому и решительному завершению. Маленькая история, но большой виток.
– У меня нет надежд на его справедливое завершение. Это невозможно, – сказал Гарри, стараясь быть реалистом. – Они слишком могущественны. Силы, которая требуется, чтобы бороться с ними, нет ни у полиции, ни у правительства, ни у всего населения.
– Они купили многих в полиции, – сказал Вандерлин, – равно как и во власти. Я это знаю.
– Никто до сих пор не мог их одолеть. Правительство одерживает над ними лишь временные победы. Когда их вытесняют из одной области, они просто объявляются в другой.
– Все так.
– Тогда что я могу поделать?
– Расскажите, что дало вам возможность продержаться так долго. Об этом вы не упоминали. Почему вы не закрылись?
