– А на самом деле вы сможете протянуть более трех месяцев только в одном случае – если увеличите свои доходы на пятьдесят процентов, а расходы удержите на том же уровне. Вы можете это сделать?
– На днях приезжал покупатель из «Мэйсиса»[55], – объявил Корнелл. – Он сказал, что все больше вещей, даже бумажники, делают теперь из искусственных волокон. Крупные химические компании намерены расширить свою работу, начатую во время войны. Он сказал, что через двадцать лет хлопок и кожа будут такой же редкостью, как китовый жир.
– Это не так, – возразил Гарри.
– Может быть, и не так, но «Мэйсис» урезал свой заказ. Мы понемногу идем ко дну, не сразу одним ударом, а просто вниз, вниз, вниз, ничего фатального, пока не придет конец.
– Я не понимаю, – сказал Гарри обоим пожилым людям, надеясь на ободрение, которого, он понимал, не последует. – Мы производим замечательную продукцию. Она отлично изготовлена из лучших материалов. Мы усердно работаем. У нас не бывает брака. Мы должны процветать.
– Ее не покупают, как раньше, и, кроме того, есть Европа, – сказал Корнелл.
– Ладно, это одна причина, но почему все эти люди зарятся на наши деньги? Они ничего сами не производят. Вся их энергия уходит на обман и вымогательство денег у других.
– Такова человеческая природа, – сказал Бернштейн. – Так было всегда. Знаете, у меня есть дом в Катскилле. Мы с женой буквально убивались и потратили уйму денег, чтобы устроить там все как можно лучше, – великолепный вид на горы, тишина. Прошлой весной фермер по соседству залил все свои поля сточными водами. Он никого не спрашивал, ни о чем не заботился. Вонь невозможная, нельзя ни есть, ни пить. О гостях пришлось забыть. Я спросил его об этом, и он сказал, что перешел на новый вид удобрений и теперь всегда будет ими пользоваться. Мы будем вынуждены продать дом, отдать его почти даром. Угадайте, кто его купит. И угадайте, кто чудесным образом прекратит использовать новый вид удобрений.
– Так что же нам делать, пока эти люди нас грабят, просто сидеть здесь и умирать?
– Вы это и делаете, – сказал Людвиг Бернштейн, чья работа с девятнадцатого века заключалась в наблюдении за оживленными улицами Манхэттена. – Либо играете по их правилам, либо умираете, а иногда играете по их правилам и все равно умираете.
– А как насчет того, – спросил Гарри, – чтобы не играть по их правилам и не умирать?
– Поймите меня правильно, – сказал Бернштейн. – Я бы очень хотел это увидеть. Все бы отдал, чтобы это увидеть. Но так не бывает. То, что вы сказали, говорят молодые люди перед тем, как их проглотят. Некоторые умирают в буквальном смысле. Большинство становятся мертвыми внутри. – А потом с дрожащей улыбкой добавил: – Как я, например.
Даже в июльский зной океан был прохладен, и, проведя день на влажно-блестящих пляжах Амангасетта, можно было уверовать, что это и есть вся жизнь и так будет всегда. Ибо способность моря захватывать восприятие не ограничивается его пустынными просторами, но перехлестывает и заливает берега. Воды озер, ручьев или океана приносят удовлетворение, которое успокаивает даже тех, кто постоянно живет в ритме Нью-Йорка, людей с бегающими глазами и колотящимися сердцами, которые передвигаются по улицам так, словно уходят от погони, говорят на манер табачного аукциониста и остаются недоверчивыми и настороженными даже во сне. Но поселите такого человека в Ист-Хэмптоне в июле, и он превратится в крестьянина без часов и календаря, чей темперамент формируется природными ритмами, о которых ньюйоркцы узнают, только когда умирают. Там, на пляжах, вдали от всего, чем человек, как ему кажется, дорожит, он бывает по-настоящему счастлив неделю или месяц, пока не делает ошибку, возвращаясь. Хотя, по правде говоря, и город может сделать кого-то счастливым, если смотреть на него, как на океан, – с благоговейным страхом.
Кэтрин и Гарри пришли с пляжа в три часа. Семь часов они гуляли и плавали в бодрящем беспокойном прибое и вернулись, отдраенные солнцем и пышущие здоровьем. Что бы ни думали Хейлы о Гарри – потому что видели его во второй раз в жизни и не знали ни его прошлого, ни его перспектив, – они обо всем забыли, когда молодая пара, светясь от счастья, предстала перед ними: молодость, сила и любовь оживляли дом, как летние желтые и синие цвета, плавающие по комнатам.
– Вы останетесь на ужин? – спросила Эвелин. Билли довольствовался молчанием. – Мы еще не имели возможности как следует с вами пообщаться. К сожалению, придут Холмсы, но вы приехали только вчера вечером и завтра уже уезжаете, и у нас не будет другого времени. А их визит был запланирован еще в апреле, и мы не можем его отменить, поскольку Руфус может в любой момент умереть.
– Отлично, – сказала Кэтрин. – Они ужасны, но, может, он заснет, как в прошлый раз, а мы все будем есть в абсолютной тишине, надеясь, что он еще не отошел. Возможно, кому-то это кажется забавным.
– У Руфуса что-то не так со слизистой, – объяснила Гарри Эвелин. – Сердце у него засыпает, и он вместе с ним. Ему нельзя садиться за руль.
