– Уж это точно. Насколько мне известно, ты первый в истории моей семьи, который не считает неподобающим лежать вдвоем в одном шезлонге.
– Никто не видел, – заверил ее Гарри. – Все еще были на пляже.
– Ты заметила? – спросил Билли у Эвелин, когда они пошли переодеться к ужину. – Они думают, что их никто не видит.
– Так же, как и мы.
– Не так.
Она взглянула на него, не соглашаясь.
– Нет, я не сделал бы ничего подобного при твоих родителях.
– Ты делал то же самое.
– Я?
– Просто тогда купальные костюмы не были такими короткими…
– Короткими? Да она практически голая.
– У нас все было точно так же. Мы тогда тоже не соображали, что делаем. Они действительно влюблены. Что может быть лучше, чем два человека, одинаково и бесконечно любящих друг друга? Она не любила Виктора, а Виктор не любил ее. Теперь она от этого избавлена.
– Допускаю, что так. Но по крайней мере в будущем Виктора можно быть уверенным. А о перспективах Гарри мы ничего не знаем.
– Не сбрасывай его со счетов. Ты носишь его ремни, кладешь деньги в его бумажник, а документы – в его портфель. И не ты один.
– Это мелочи, Эвелин.
– Наши семьи, Билли, начинали с сетей и рыболовных крючков, с мешочков семян и распрямленных гвоздей – с мелочей. Это уже неплохо, и у него вся жизнь впереди. Он смелый человек. Он ей предан. Они великолепная пара. И она счастлива, Билли.
– Как долго это продлится?
Эвелин на мгновение задумалась. Сейчас она не была на публике и могла оставаться сама собой. Не надо было играть словами или говорить загадками. Большинство людей тщательно взвешивают свои публичные высказывания и менее осмотрительны в частных беседах. Она поступала наоборот.
– Надеюсь, это будет продолжаться всю жизнь, – сказала она, – но, как мы знаем, даже когда серебро изнашивается и остается только медь, если каждый день за ней ухаживать, она блестит и сама по себе.
Гарри и Кэтрин катились по улицам Энглвуда, словно зачарованные осенью. Хотя оставалось еще несколько недель до убийственной августовской жары и не опало ни листочка, казалось, будто лето подходит к концу. Спускаясь по гребню от Палисадов[61], они повернули в сторону первой из нескольких речных долин, которые им предстояло проехать. Последней была Сэддл-Ривер, на берегу которой, около Лоди, находилось кладбище, где была похоронена семья Гарри и куда так трудно было добираться его тетушке со Статен-Айленда.
Городки, через которые они проезжали, были странно безлюдны, поскольку с началом дня большинство жителей устремлялись на восток, к утесам Манхэттена, подсвеченным восходящим солнцем. Здешний ландшафт был даже более пустынным и тихим, чем в Нью-Гемпшире или Оклахоме. Покинувшие холмы и долины легионы офисных работников, захлопнув двери своих викторианских домов, что сигнализировало о наступающей до вечера тишине, притягивались, как магнитом, к теплу и свету, переправлялись на паромах и выходили из темных и душных туннелей в город, который делал их нервными, как сверчки.
Но сейчас в Нью-Джерси было спокойно. Маленькие реки текли неторопливо. Въехав на вершину второго хребта, Гарри увидел в зеркале заднего вида верхушки небоскребов, похожие на выстроившиеся в ряд надгробия. Впереди, ближе, но из-за перспективы словно бы на равном расстоянии, виднелись столбики надгробий, хотя дорога не вела прямо к ним, а шла через тенистую долину, следуя непредсказуемым изгибам реки. Оставалось переправиться через нее, и они будут на месте. Они начали спускаться и вскоре оказались на ровном участке.
Над длинной пустынной дорогой, по которой так мало ездили, что в трещинах между каменными плитами росла трава, деревья образовывали арку, похожую на крышу собора. Река была где-то слева, скрытая шеренгой вечнозеленых растений. Можно было слышать воду, ощущать ее запах и чувствовать кожей прохладные влажные дуновения в воздухе. Неподалеку жгли сосновые ветки, и пахучий дым стелился над дорогой, иногда делая воздух белым, пока сквозь дым снова не прорывалось синее небо.
– Почему ты остановился? – спросила она.
– Когда у меня не было машины, я ходил по этой дороге пешком и привык двигаться по ней медленно. И ни разу никого здесь не встретил.
– Это напоминает мне Аппиеву дорогу, – сказала она, – где можно пройти несколько миль, и – никого, только цикады звенят в сухом горячем воздухе.
Они совершенно естественным образом обнялись, прижавшись голова к голове, как делают лошади. Он смотрел вниз, на спинку ее платья. Ее упругие плечи были гладкими и пахли свежестью. Спина в вырезе платья была крепкой и загорелой, с крошечными тонкими светлыми волосками, невидимыми, но порождающими неотразимый серебристо-белый глянец. Хотя ни он, ни она не собирались целоваться в этом месте и в это время, но целовались они долго, прервавшись меньше чем на секунду, чтобы выключить двигатель. Возможно, они занялись бы любовью, если бы не понимали, что кто-то может на них наткнуться, хотя не видели ничего, кроме лент белого дыма, витающих среди деревьев.
