У него была не слишком крупная фигура в форме буя, а редкие седые волосы отдельными прядями неплотно прикрывали плешивую макушку. Желтушными покрасневшими глазами он посмотрел на Гарри, а затем повернулся к Билли.
– Кто это, черт побери? Это он заменил Виктора?
Грубо игнорируя Гарри, Руфус начал разговор с Билли короткими и непонятными репликами, почти шифровками, свободными от грамматики и перегруженными именами, валютными курсами и хрипами. Но как только атмосфера начала накаляться, на крыльце появилась Кэтрин и поманила Гарри. Через секунду сетчатая дверь захлопнулась, и они вышли в сад.
В серой шелковой юбке и белой плиссированной блузке с закрытым воротником, она сияла в падающем из окон свете, и, пока они шли, он слышал шорох ее юбки. Театральный люд во множестве высыпал на улицы Ист-Хэмптона: звезды и продюсеры появились из величественных домов, а рядовые артисты – из маленьких коттеджей в Спрингсе и из общих деревенских квартир, и во всех компаниях, где был рояль, легко вспыхивали импровизированные спектакли. Пение, гармонично сливаясь с биением волн, было особенно проникновенным, и из-за всего этого возникало ощущение, что находишься на Бродвее: казалось, что слышишь скрип половиц сцены и видишь огни рампы.
Будучи профессиональной танцовщицей, Кэтрин двигалась с контролируемой грацией, которую буквально излучало все ее тело. Когда она повернулась, чтобы сказать, как скоро будет готов ужин, он впитывал каждую вибрацию ее голоса. Приложив левую руку к ее спине, он прижал ладонь правой руки к верхней части ее грудной клетки.
– Говори, – сказал он.
– Говорить?
Он расстегнул две перламутровые пуговки, скрытые среди складок, и осторожно положил ладонь на голую кожу.
– Что ты делаешь? – спросила она, не выказывая неудовольствия.
– Я влюбился в твой голос, как только ты со мной заговорила, вот в эти самые вибрации в груди. Когда ты произносишь односложное слово, я слышу в нем пять или шесть вариаций, и каждая из них так прекрасна, что заставляет меня влюбляться в тебя все сильнее. Ничто не оказало бы на меня более глубокого воздействия, чем это.
Ветер качал ветки фруктовых деревьев, заставляя их напрягаться. Дом в темноте светился, как декорация.
– В каждом слове, которое я говорю?
– Или поешь.
– Я не знаю, что сказать, – отозвалась она. – Меня никогда не обожали.
Он чувствовал, как слова возникают в ней, и тогда он убрал руку и отступил назад, чтобы посмотреть на нее в темноте, отдалился от нее на мгновение, чтобы можно было вернуться. Гуляя по лужайке кругами, они целовались на каждом шагу. Он был влюблен в каждый изгиб ее тела, в каждый выбившийся из прически волосок так же, как любил каждую отдельную часть каждого слова, которое она говорила или пела, и сожалел о годах, которые потратил на менее сильные чувства. Опустившись на колени, он поднял ее юбку и притянул ее к себе. Она откинула голову назад, насколько смогла, и закрыла глаза, ибо никто и никогда не любил ее так сильно и так чисто.
Когда Эвелин позвала их к ужину, Кэтрин вошла раскрасневшаяся и совершенно не от мира сего. Все остальные уже сидели за столом во главе с Руфусом, который дышал как нечто среднее между драконом с острова Комодо и паровозом на перегоне Холихед – Лондон, Эвелин суетилась и хваталась за все подряд, особенно за маленький колокольчик, в который звонила, чтобы подавали первое блюдо, а Билли пытался разгадать мягкий, расфокусированный взгляд дочери и заметил, что она и Гарри держатся под столом за руки, словно им по пятнадцать лет. Он никогда не видел, чтобы она прикасалась к Виктору, тем более чтобы хотела продлить это прикосновение.
Бриджит давно научилась не говорить за двоих, возмещая бессознательность Руфуса, однако, несмотря на его необычное оживление (он все еще бодрствовал), обратилась с вопросом к Кэтрин. Чем она сейчас занимается? Разве она не окончила Брин-Мор год назад, или Бриджит ошибается?
– Я играю на сцене, – сказала Кэтрин.
– В летнем театре?
– Нет, на Бродвее. По крайней мере, там мы репетируем, и там будет премьера. В сентябре будем гастролировать в Бостоне.
– Как чудесно, – сказала Бриджит, – для такой молоденькой девушки.
Кэтрин улыбнулась своей любезной улыбкой, а Руфус, словно гейзер, словно автомат, в который кто-то бросил монетку, словно разговаривая с богами воздуха, а не с людьми в комнате, сказал:
– В театре много евреев.
Гарри заметил, что Билли и Эвелин вздрогнули. Затем он снова сосредоточился на Кэтрин, которая сделала глоток консоме, вяло опустила ложку обратно в чашу и сказала:
– Много евреев.
– И в кино тоже.
– И в кино тоже много евреев, – подтвердила она.
– Ты же не будешь заниматься этим всерьез, не так ли? – спросил Руфус.
– Театром?
– Да.
– Уже занимаюсь.
– Ты же не хочешь провести всю свою жизнь в их обществе. Даже Гилберт и Салливан[60] были евреями. – На болезненный смех, который вызвало его замечание, Руфус ответил: – Точно, были! Понимаешь, театр ими кишмя кишит. Ты же не хочешь перенимать их привычки. Ты же не хочешь привыкать к этим вырожденцам.
– Почему бы тебе не сменить тему, Руфус? – сказал Билли.
