– Почему бы и нет? – спросил поэт. – Мы все держим ответ, каждую минуту. Мы можем надеяться, что нам не придется. Можем притворяться, что не держим ответ за свою жизнь. Но мы держим. Когда я пишу текст песни, а людям он не нравится, это приближает мою смерть…
– Нет, не приближает, – перебил его Эй-Ти, – но должно приближать. – Эй-Ти не нравились ни Ролвейг, ни его тексты, они казались ему непостижимо норвежскими, хотя на самом деле норвежцем, или, по крайней мере, норвежского происхождения, был он сам.
– Я тоже так считаю, – добавил Томми. – Я не избегаю критики. Почему же ему избегать? И ты, Сидни, если твоя постановка провалится… и ты, Кэтрин, если не понравится твое пение…
– Вам не нравятся мои портфели? – с явным удовольствием спросил Гарри.
– Имеется в виду совсем другое, – покровительственно сказал ему Сидни. – Они говорят, что можно, нравится это или нет, судить о том, что каждый делает со своей жизнью, и что существует иерархия ценностей.
– О, – сказал Гарри, – я об этом не подумал.
Кэтрин начала жалеть, что уговорила его прийти. Она склонялась к тому, что, когда он говорил, что не любит большие сборища, действительно имел в виду именно это. И все-таки то, что они делали, было несправедливо, особенно потому, что в их словах было много правды. Поэтому она резко вмешалась.
– Знаете ли вы такие строки: «Обрел ли Рим за множество веков, что было б лучше пения цикад, ласкающего золотистый полдень»? – спросила она. – Или что-то вроде этого. Успехи, которых добиваются люди, бренны. Настоящее счастье, доступное в неограниченном количестве, бесхитростно и бесплатно. Вы не можете им похвастаться, потому что оно не ваше. Когда вы входите в комнату, а люди говорят, потому что вы хотите, чтобы они это сказали, вы трудитесь дни напролет, чтобы они это сказали: «О, это такая-то и такая-то. Она добилась… того и сего», – то не достигаете ничего, кроме провозглашения самих себя. И я имею в виду каждого из вас, – сказала она, обращаясь ко всем сразу.
– Ух ты, – сказал Эй-Ти. – Прямо-таки наступление в Арденнах[62].
При поддержке Кэтрин, прикрывавшей его с фланга, Гарри перешел в наступление против основного корпуса.
– Я не думаю, что о жизни можно судить по тому, что остается после нас, – сказал он.
– А как же Моцарт? – спросила Андреа.
– Кто здесь Моцарт? – вопросом на вопрос ответил Гарри. – Я бы согласился с ним, но не с вами. Для остальных из нас важно, как мы держимся в предлагаемых обстоятельствах. Есть, например, люди, которые всю жизнь трудятся, чтобы получить малую толику того, что гарантированно кому-то вроде Кэтрин безо всяких усилий. Делает ли это их лучше, чем она? Хуже? Скажите мне, что я ошибаюсь, первым делом глядя на то, что каждый делает из своей жизни в отсутствие выбора: если он инвалид и не может ходить или говорить, или разорился из-за войны, или, как Кэтрин, родился богатым. Все обстоятельства, в том числе и последнее, обременительны.
– Насчет последнего обстоятельства, – перебил его Сидни. – Вы можете сказать, что обременяет тех, кто рождается с большим богатством, и где бы я мог получить такое бремя?
Кэтрин вмешалась в разговор прежде Гарри. В отличие от большинства богатых наследниц, приученных вести себя примирительно, Кэтрин в собственной обороне была лаконичной, суровой и воинственной. Она нахмурилась и подалась к Сидни, словно готовая его ударить.
– Быть объектом зависти – это бремя, Сидни. Быть исключением среди других людей, когда к тебе относятся более грубо или более мягко, чем ты заслуживаешь, – это бремя, Сидни. А самое тяжелое бремя, Сидни, состоит в том, что все, чего ты заслуживаешь, приходится заслужить дважды или трижды, потому что никто не думает, что тебе надо что-то заслуживать.
Потом она слегка разошлась, стала говорить страстно и быстро, и наблюдать за ней было восхитительно.
– Потому что люди смотрят на тебя так, будто ты, черт побери, страус в проклятом зоопарке, вот почему. Тебе бы понравилось, Сидни, если бы это началось с младенчества и длилось всю жизнь? Люди всегда воображают о тебе невесть что. Они тебя не видят и не слышат. На твое место они поставили кого-то, кого на самом деле не существует, и принимают этого вымышленного человека за тебя. Так что в итоге ты сталкиваешься с непрерывным давлением, которое убеждает тебя в том, что на самом деле это тебя не существует. К черту все это, Сидни. И к черту тебя, если ты думаешь, что таким, как я, легко.
Молчание. Она снова стала почти вежливой.
– Гарри, я тебя перебила?
