– Вроде того, – сказал Гарри. – Но я, кажется, говорил, что рассматриваю еще и то, как ведет себя человек, когда у него
– Как вы можете говорить такое, – спросила юная Андреа, самая чистая в этой компании, – в городе, докрасна раскаленном суетой и конкуренцией, где именно в получении и потреблении видят – и всегда будут видеть – смысл жизни?
– Если посмотреть на все это со стороны, отступив в пространстве или во времени, – ответил Гарри Андреа, ожидавшей от него дальнейших объяснений, – то все понимается по-другому. Тогда мгновение застывает, борьба прекращается, а на первый план выходят качества, о которых я говорю: красота, смелость, сострадание, любовь. Как, например, песня, что поет Кэтрин, – сказал он, глядя через стол на Кэтрин, – которая останавливает спектакль. Нет ничего лучшего, но этого добиваетесь не вы, пусть даже иногда оно и протекает через вас.
Они были озадачены.
А он обратился к Кэтрин, как будто они были одни. Все были поражены его способностью не замечать никого, кроме нее.
– Однажды я сидел в Шермерхорнском зале Колумбийского университета рядом с дверью – теперь кажется, что это было очень давно, по крайней мере войну назад. Стоял летний день, и там вряд ли был кто-то еще. Часами я прислушивался к едва различимым звукам снаружи и внутри: когда кто-то где-то включал воду, содрогались, а затем замолкали трубы, скрипели открывающиеся и закрывающиеся двери, кто-то на верхнем этаже дважды кашлянул, какой-то самолет летел так далеко, что его звук походил на комариный писк. За это время вошли и вышли только несколько человек, но производимые ими колебания воздуха казались огромными, как приливные волны. Я часто вспоминал об этом на войне. Мне так хотелось туда вернуться. Там не было ничего важного или значительного, но там был мир.
Никто не проронил ни слова. Что он хотел сказать? Это не имело значения. Он говорил только для Кэтрин, не стесняясь, и так любил ее, что заставил всех онеметь. Но он хотел подождать и сказать ей позже, на Банк-стрит, где рядом не будет ни души, что, когда она, стоя на коленях на кладбище, повернулась к нему, и от ее краткой, почти неуловимой улыбки все изменилось, в ней было больше мужества и красоты, чем он когда-либо видел.
– Хотела бы я, чтобы кто-то говорил со мной так, словно в комнате больше никого нет, – сказала Андреа, не заботясь, насколько уязвимой может она показаться своим друзьям и знакомым, ибо у нее не было никого, кто мог бы так поступить, и в этот миг она бы отдала весь ум, какой только есть в мире, за одну простую вещь, которая была истинной.
Тем летом выдалось больше, чем всегда, необычных дней, когда в город, словно кавалерия, врывались холодные ветры, а вода, ставшая почти изумрудной, возвращала свой синий цвет. Ветер походил на длинное письмо из Канады, и в холодном воздухе, который помогает спортсменам, Гарри пробежал больше обычного, зашел домой, чтобы принять душ и переодеться, и направился в цех. Несмотря на то что дела шли все хуже, он был счастлив и настроен оптимистично, потому что вечером, как теперь было почти всегда, он увидит Кэтрин и, как всегда, одного взгляда на нее будет достаточно, чтобы забыть о проблемах. Она могла подойти к двери и стоять в тени или на углу под ярким солнцем. Она могла быть в костюме или платье, а то и в белоснежной блузке без рукавов. Первый взгляд и первое прикосновение пронзали его электрической искрой, одновременно действуя как обезболивающее.
Придя в цех, он пошел от одного рабочего места к другому, излучая необъяснимую уверенность и ободряя всех, как генерал перед битвой, которую им суждено выиграть, даже если они этого не знают. Он ко всему прикасался, поглаживал стопы кож и кипы глянцевых коробок, трогал мягкие фланелевые мешки для готовых кейсов и ремней, опускал ладони на наковальни, проводил кончиками пальцев по строчкам, убеждаясь в их прочности, подносил полированные изделия к лицу, чтобы ощутить запах воска, и наклонял их под разными углами к свету, в деталях рассматривая поверхность.
