На солнце или в тени полностью

Маленькие банки, чьи владельцы заглядывали женщинам в глаза и говорили: Наступила новая эра, сестра. Женщины получили право голосовать, и вы – да-да! – можете открыть счет независимо от мужа. И они действительно хотели, чтобы так и было. Лурлин думала, что, поддерживая такие банки, творит добро. А в итоге – как сказал бы Фрэнк, если бы узнал, – просто разбазаривала деньги. Вот чем обернулось ее «разумное» решение.

Осталось всего несколько городов: Нэшвилл, Роанок и еще несколько пунктов на севере. Настоящем Севере, там, где обитают янки. На Севере, где она не была с довоенных времен. Как ни парадоксально, до Фрэнка она работала на Севере, принадлежащем янки – Белом Севере, – а работала на цветных. И не возвращалась туда с тех пор, как закончила Барнард-колледж.

Хотя не совсем так. Все это, разумеется, не совсем правда. Был диплом, квартира, временная работа машинистки и Эллиот. Затем отец спас ее от сожительства с «этим евреем» – приехал и утащил домой, куда Эллиот за ней не последовал. Не мог, признался он по телефону, когда Лурлин, потратив кругленькую сумму, позвонила ему из отцовского магазина. Ты же понимаешь меня, дорогая?

Она не понимала ни его, ни других мужчин. А когда снова выбралась ненадолго на Север – сколько продолжалось это «недолго» она не подсчитывала, Эллиот уже был женат. На женщине, которая «больше ему соответствовала», как объяснила его мать, глядя на Лурлин с мрачным неодобрением.

Она уехала, поклявшись никогда не выходить замуж, а когда узнала, что Эллиот погиб при наступлении в Аргонском лесу, сделала вид, что ее это нисколько не трогает.

Но не бросила работу, которую начала, чтобы произвести на него впечатление.

И не бросила до тех пор…

Лурлин откинула голову и закрыла глаза, не обращая внимания на вес полдюжины книг в черном чемодане. Она прочитала каждую газету из тех, что засунула между ручек сумки, чтобы со стороны казалось, будто она несет в ней газеты, а не деньги. Но обнаружила, что больше размышляет, чем читает.

Вспоминала, какой была практичной четырнадцать лет назад, когда взяла у матери Эллиота деньги, которые та ей навязала, чтобы она забыла, что была помолвлена с ее сыном. И больше никогда об этом ни слова, заявила мамаша. Еврейскую семью из высших слоев нью-йоркского общества смущало, что Эллиот связался с небогатой девушкой-христианкой из западного Техаса, как и ее родителей, что их дочь полюбила еврея. Только в Техасе об этой связи никто не знал. Зато были в курсе друзья из Барнард-колледжа.

Многие не сомневались, что это был бы брак по любви. И Лурлин была того же мнения до той поездки, в которой не считала дней.

До того визита, когда мать Эллиота предложила ей баснословную сумму в пять тысяч долларов, чтобы она забыла о знакомстве с ее сыном. Уничтожила их любовные письма, разорвала портрет, который они заказали для помолвки, и вернула кольцо.

Лурлин уничтожила письма, разорвала портрет и принесла матери Эллиота кольцо. От ярости, от злости. Надеясь при этом, что потеря такой крупной суммы нанесет ущерб наследуемому имуществу Эллиота.

Но потом, прочитав некролог, узнала, во сколько оценивали его семью. Предложенная ей сумма была больше, чем за десять лет заработал отец Лурлин, но родные Эллиота посчитали бы это мелочью на карманные расходы.

Вот почему Эллиот мог заниматься исключительно Добрыми делами – он знал, что у него нет необходимости зарабатывать на жизнь – нужду ему испытывать не придется.

Схема, которой занялась Лурлин, изначально придумал Эллиот для них двоих. Они хотели изменить мир, а ее бледную кожу и светло-рыжие волосы использовать как прикрытие. Он все разложил по полочкам, например, воспользовался дипломом юриста, желая убедиться, что они получают достоверную информацию.

Именно Эллиот установил связи с Национальной ассоциацией содействия развитию цветного населения. Он же заключил, что их исследовательский порыв нуждается в человеке, способном общаться с белыми с Юга – убеждать их прозреть и признать, сколько всякого ужаса они ежедневно творят. Это Эллиот назвал их проект Добрыми делами, а влекло его (Лурлин поняла это позднее) ощущение пьянящего возбуждения.

Его стремление к риску и опасности.

То же стремление к риску и опасности потянуло его в Европу против воли матери.

План Эллиота касательно Южных Добрых дел казался безупречным, но Лурлин быстро поняла: на практике ее избранник превратился бы в обузу, сунься он на Юг со своими курчавыми черными волосами, смуглой кожей, щетиной на щеках, сколько бы он ни брился, и необоримым нью-йоркским выговором. Их бы вышвыривали из одного города за другим, если, конечно, населенные пункты предвоенного и послевоенного Юга можно назвать городами.