И все его планы ударить виталийцам в тыл, прийти на помощь Урусову мгновенно оказались… у медведя под хвостом. Митя повернулся к преследователям: топор в одной руке, ведро в другой. Махнул ведром – струйка золотистого песка взметнулась навстречу врагам, но второй раз фокус не удался. Преследователи уклонились, и песок осыпался на мостовую.
Митя отпрыгнул от просвистевшей рядом секиры, вжался спиной в ворота: качнулись створки, лязгнул заложенный изнутри засов. Виталийцы двинулись на него, аккуратно зажимая глупого мальчишку в клещи: один отчаянно ругающийся и трущий глаза и двое ухмыляющихся. С ним не собирались сражаться. Он был добычей, такой же, как перепуганные девчонки за воротами, – юноши-рабы на османских рынках ценились не меньше девушек.
Из-за спины все еще хихикающего виталийца взметнулся хлыст Урусова. Обкрутился вокруг шеи… Короткий, влажный хлюп, и срезанная голова с примерзшим к уже мертвому лицу оскалом отправилась в полет. Отдельно от тела. Двое оставшихся виталийцев яростно заорали, ринулись в атаку, и вокруг княжича завертелся бешеный круговорот; стальной хлыст запел, очерчивая смертоносный круг, и тут же песнь стали… споткнулась. Возобновилась снова, но в ней уже слышалось отчаяние!
Двое оставшихся виталийцев ринулись к Мите. Теперь они не смеялись.
Опытные воины не собирались возиться с мальчишкой. Один замахнулся секирой – обухом, не острием, его все еще не собирались убивать. Митя извернулся угрем. Обух ударил в ворота. Лезвие пожарного топора сверкнуло на солнце и острой кромкой мазнуло виталийца по лицу, отхватив кончик носа!
Виталиец заорал и ударил снова. Уже всерьез. Секира метнулась к Мите без замаха – просто прянула вперед, как атакующая змея. Лезвие целилось в живот, ледяной холод сковал внутренности. В голове крутился сумбур нелепых мыслей: «Я так боялся убить… Сейчас убьют меня».
Это было так больно, так обидно, так глупо, что Митя суматошно дернулся – без цели, смысла и толка, отмахнувшись от секиры ведром. Лезвие ушло в сторону, и Митя ринулся вперед, впритирку скользнув вдоль древка. Ухмыляющаяся физиономия оказалась прямо перед ним. Митя взмахнул пожарным топором… Топорище в мокрой, до крови ободранной веслами руке провернулось, и удар обухом обрушился виталийцу точно в лоб.
В лоб! Обухом! Удар! От которого у врага разве что шлем загудит!
Виталиец замер. Он стоял, вытянувшись и покачиваясь на невидимом ветру, а топор… топор так и прижимался к его лицу, точно приклеенный. Митя дернул рукоять… Из глазницы с влажным хрустом вышел торчащий на обухе острый пожарный крюк…
Виталиец пошатнулся и рухнул. Судорожно дернул ногами. Захрипел. Умер.
– Аррррргх! – Площадь словно вздохнула.
– Арррр! Арррр! – С раскаленных небес донесся дикий, восторженный вопль мары – Митя уже слышал такой.
Из багровой дыры, зияющей на месте глаза убитого, тонкой струйкой начала подниматься кровь. Ударила тугим фонтаном, взметнулась, как алая змея, качающаяся на хвосте, засветилась багровым сиянием. Алые струи переплелись с черными, тело убитого растаяло, будто растворившись, и из мостовой ударил кровавый фонтан. Красная струя по-змеиному изогнулась… и накрыла Митю, будто проглотив одним махом.
Боль. Кровь кипела в его жилах, кровь кипела вокруг, весь мир был – кровь. Его вертело в багряном водовороте, а внутри полыхал чудовищный жар. По венам текло бурлящее варево, прожигая насквозь. Кипящая кровь хлынула в сердце, и он истошно закричал, задыхаясь от желания вырвать его из груди. Кровь поднялась выше, захлестнула разум… и вырвалась наружу, сочась из глаз и ушей, потекла из носа, изо рта, из-под ногтей, проступила сквозь поры кожи. Митя захлебывался болью, кровью и тьмой, сияющей так, как даже самый ослепительный свет сиять не может. Тьма и кровь подхватили его, закружили, перевернули, кровавое пламя вспыхнуло яростным костром… и сожгло дотла, а налетевший черный вихрь поднял пепел, развеивая на все стороны света.
Митя вдруг увидел мир сверху – странный мир, совсем не похожий на привычный. В этом мире не было ни воды, ни зелени, ничего, кроме нестерпимого света и полнейшей тьмы – и тонкой алой полосы, отделяющей одно от другого. На эту… дорожку – нет, ручеек, ручеек крови! – Митя рухнул с чудовищной высоты. И деловито зашагал меж высокими, антрацитово-черными берегами. Он точно знал, что надо спешить, но уже не помнил почему, а ноги следует ставить на красное и только на красное – и упаси Предки сойти с путеводной алой черты! Так и шел, не глядя ни вправо, ни влево на возникающие из мрака размытые странные фигуры и медленно забывая, куда идет и зачем.
Под ногами звучно хлюпало.
Где-то что-то… или кто-то… чавкал. Кем-то. Этот второй орал, но как-то без души и словно по обязанности.
Постепенно звуки начали угасать, растворяться в наваливающемся со всех сторон безмолвии, исчезло ощущение вязкой тяжести, ушла боль, тело вроде как тоже… Было? Не было?
– Арррр, арррр! – Скрипучий вопль донесся с непроницаемо-темных небес, и, хлестнув по голове кончиками перьев, над ним пронесся крылатый силуэт.
