Митя потряс головой – кружащая вокруг него черно-кровавая пелена, на фоне которой то и дело мелькали вывороченные внутренности… отрубленные руки… раскроенные головы… даже она на миг отступила перед вялым любопытством: «Это он о чем? При чем тут… уважение к отцу?» И вдруг понял! Потапенко считает, что его отец… оборотень. А Урусов – что Кровный.
Митя мрачно уставился на княжича исподлобья:
– Я – сын Аркадия Меркулова.
– Конечно! Я тоже считаю – кто вырастил, тот и отец! – прочувствованно согласился Урусов. – Но в нашем несправедливом мире, сами понимаете, Митенька, Кровное Родство… так много значит! Ну, пойдемте же, пойдемте!
Митя смотрел на него беспомощно. Ну да, а что еще тот мог подумать, когда сын бескровного и пусть и Кровной, но слабосильной княжны вдруг поднял мертвецов? Только то, что брак матушки с отцом всего лишь прикрывал ее связь с кем-то из Кровных, связь, которая не могла увенчаться браком? И что, вот что Митя мог ему объяснить? Что реальность гораздо… страшнее, и опаснее, и… невероятнее?
– Я не Мораныч! – только и мог в очередной раз упрямо повторить он, зная, что ему снова не поверят. Он уже и сам себе не верил. – И… Я не могу сейчас идти домой! Нам нужно забрать паротелегу и цыгана – где вы там его спрятали? Он должен свидетельствовать!
Урусов поколебался, окинул Митю внимательным взглядом, потом резко кивнул и зашагал в другую сторону:
– Я эту вашу паротелегу…
– Не мою, – вяло возразил Митя. – Штольцев… То есть теперь-то Лаппо-Данилевских…
– Я ее во двор загнал, цыгана привязал, Раиса их стережет. – Урусов кивнул, то ли соглашаясь, что паротелега вовсе не Митина, то ли отмахиваясь от жужжащей у самого лица мухи.
Улица, по которой они шли, была совершенно пуста. Царила тишина – ни грохота орудий со стороны реки, ни криков и лязга оружия за спиной. Все было кончено, но об этом еще не знал никто, кроме дравшихся на улицах города – победивших и побежденных, а потому напуганные обыватели дрожали по домам, не смея высунуться наружу.
Урусов толкнул створку железных ворот в арочном проеме, те легко распахнулись. Митя покачал головой: надо отцу устроить разнос дворникам – что стоило ворота запереть? Какое-никакое, а препятствие захватчикам. Тряхнул головой – да он с ума сошел, дворниками командовать вздумал! Живыми! Они вбежали во дворик на задах доходного дома. Посреди торчала паротелега, к облучку которой был надежно привязан цыган. И, кажется, он спал, свесив голову на грудь. Крепко так спал…
– Раиса! – Урусов бросился к распростертой в ярко-зеленой траве рыси. – Я чувствовал боль во время драки, я… Я думал, что задели меня! – Он рухнул перед рысью.
Лесная кошка протяжно, почти по-человечески застонала и подняла располосованную ударом клинка усатую морду. Шершавый язык теркой прошелся по руке Урусова, словно рысь просила извинения, что не справилась, хвост слабо дернулся. Урусов сгреб ее в охапку и ринулся вон со двора, даже не оглянувшись на Митю.
Митя только вздохнул ему вслед: Симарглыч, что с него возьмешь. Неторопливо подошел к цыгану – спешить тут уже было некуда. Внутри болезненно дернулось, а во рту появилась горечь, так что пришлось мысленно на себя прикрикнуть: уж после сегодняшнего мертвецы ему должны быть… как родные! Губы скривила неприятная усмешка, и он потянул голову цыгана назад, открывая перерезанное от уха до уха горло.
– Сомневаюсь, что это был удар варяжского топора… – все с той же кривой улыбкой прошептал Митя.
Нож против нежити легко срезал веревку. Митя с усилием перевалил тело в кузов паротелеги и уже без всяких колебаний уселся на залитое кровью сиденье. На нем самом крови было ничуть не меньше.
Митя потянул рычаг. Паротелега нервно заквохтала и наконец тронулась с места.
Он выехал со двора и медленно покатил по улицам. Поворот, поворот, еще поворот… На перекрестке пришлось притормозить: целая вереница пустых телег тянулась в сторону пристани. Дождался, пока проедут, и покатил к дому. В городе ему больше делать нечего, а любопытство… любопытство его не мучило. Он и без того знал, что проиграл.
Цыган, их единственный свидетель, мертв, и теперь медведь – это просто медведь, хищник, невесть каким образом забравшийся в город и задравший случайно подвернувшихся прохожих. Несчастный случай. Не убийство. Можно, конечно, узнать, кому принадлежит дом в лоцманской слободе, но Митя был уверен, что к Лаппо-Данилевским эта дорожка не приведет. Не глупцы же они!
А еще он все-таки убил. Держался, держался… и убил. Уж убил так убил.
Наверху распахнулось окно, и наружу выглянул… убийца.
Митя отчетливо почувствовал резкий, словно металлический вкус крови на языке и увидел легкую черную дымку, сочащуюся меж ставнями. Он резко рванул рычаг паротелеги… В окне на миг показался молодой улан в форме, небрежно скользнул взглядом по Мите и отступил в глубь комнаты. Митя услышал доносящийся оттуда звонкий, почти мальчишеский голос:
– Я только на минутку забежал, матушка, вас успокоить! Ничего не бойтесь – мы этим селедочникам уж так всыпали, век не забудут!
