Митя вдохнул всей грудью – ноздри его жадно трепетали. Голова вдруг отчетливо закружилась, так что ему пришлось схватиться за ручки автоматона, чтобы не выпасть из седла. Автоматон повело в сторону, и он едва не врезался в ротмистра.
– Юноша! – заставляя своего текинца отпрянуть, гаркнул Богинский. – Что с вами?
Митя не слушал. Не слышал. В ушах гремел набатный колокол, отрезая все звуки, а перед глазами плыл туман. Оставался только знакомый запах и желание идти за ним – отчаянное, непреодолимое. Он должен сейчас же, немедленно узнать, что… это… там… пахнет! Кто… это… там…
Дергано, точно сам был всего лишь автоматоном, Митя сомкнул пальцы на рукояти… и пароконь неуклюже, пошатываясь и засекаясь, двинулся в соседний проулок.
– Митя! Куда ты? – закричал отец, но эти крики доносились как сквозь подушку.
– Митя! – Чья-то рука схватилась за рычаг, пытаясь остановить автоматон. Митя резко ударил ребром ладони, раздался болезненный вскрик, рука пропала… Поле его зрения вдруг сузилось, превратившись в туннель, в котором виднелся лишь конец проулка – и, словно картина, обрамленная рамой, искореженный старый фонарь.
– Може, мне его с седла-то выдернуть? Неладное щось с хлопцем! – все так же издалека долетел бас Михал Михалыча.
И нервный голос отца в ответ: «Да! – и тут же: – Нет, погодите! Митя!»
Митя прибавил скорости и в дробном грохоте копыт и разлетающихся брызгах влажной земли вылетел на что-то вроде крохотной площади. Автоматон едва не врезался в покосившийся фонарь – Митя успел дернуть ручку.
– Фабрика… фонари тут ставить смысла нет – не уцелеют, – бросил ротмистр. От него тянуло легкой брезгливостью – кажется, жандарм решил, что сын у нового начальства склонен к припадкам. Мите было все равно. Важен был только зов – отчетливый, непреодолимый зов… крови. Кровь пела. Кровь звала.
Митя сиганул прямиком из седла, пошатнулся, едва не упав, и, скользя сапогами по остаткам брусчатки, кинулся к ближнему домишке.
– Что ты делаешь? – снова закричал отец, когда Митя саданул каблуком сапога по ржавому замку на двери. Тот лишь громко лязгнул, Митя зарычал, как дикий зверь, и метнулся к автоматону за инструментом.
– Погодь, сынку, зараз я ее… – вдруг прогудел оказавшийся рядом старшина и двинул в дверь плечом. Сорвавшаяся створка с грохотом рухнула внутрь.
– Михал Михалыч, зачем вы… – начал Мелков.
– Та сдается, хлопец знает, що робыть.
Митя, набычившись, как для таранного удара, ринулся внутрь. И встал посреди запыленной комнаты. Его отпустило – мгновенно и сразу. Гул в ушах стих, туман перед глазами развеялся, все стало четким и ясным, и Митя просто стоял, вбирая в себя зрелище, которое после недавней одуряющей мути на краткий миг показалось ему восхитительным! И только задушенный, полный ужаса шепот за спиной: «Творец Вседержитель и Кровные Предки!» – заставил его очнуться.
В тонких, похожих на спицы, лучиках света, пробивавшегося сквозь щели закрытых ставен, куча посреди комнаты казалась брошенным тряпьем. И только когда глаза привыкли к сумраку… Мелков ринулся вон, и тут же стало слышно, как его тошнит за порогом.
На полу, глядя в потолок остановившимися пустыми глазами, лежал мужчина – в напрочь развороченной груди его белел кусок кости. Второй притулился в углу – в некогда дорогом, а ныне изодранном в клочья сюртуке, измаранном кровью белом жилете и даже в цилиндре, с силой нахлобученном до самых ушей. А у ног его были небрежно брошены останки женщины. Тело с вырванной рукой и откатившаяся в сторону голова с недлинной темной косой. На застывшем лице не было страха – только растерянность и недоумение.
В пыли вокруг мертвецов отпечатались следы громадных медвежьих лап.
Красно-золотистые волны жара колыхались вокруг. Воздух был настолько сухим, что дышать им было невозможно: казалось, в рот и нос набивается горчичная бумага. Язык и горло жгло, кожа горела, не выпуская наружу даже капельки пота. Что, конечно, радовало – приличный человек не потеет. Во всяком случае, на людях. И не срывает с себя одежду, каждое прикосновение которой к измученному телу вызывает волну боли. И не облизывает пересохшие, потрескавшиеся до крови губы.
– Не понимаю, Аркадий Валерьянович, где вы тут обнаружили преступление? – Недовольный голос полицмейстера ввинчивался в мозг, как бурав из мастерской Ингвара. – Нападение животного – трагический, но всего лишь случай!
– Шурин рассказывал, у них в Сибири медведи по окраинам бродят. Не знал, что в Екатеринославе так же, – хмыкнул отец.
– У вас, ваше высокоблагородие, шурин в Сибири? – с нехорошей многозначительностью протянул екатеринославский полицмейстер.
– Губернатором… – не глядя на них, словно беседуя со стеной, обронил жандармский ротмистр.
Воцарилось молчание, которое наконец прервал отец.
– Добыча надкушена, но не съедена, – принялся загибать пальцы он. – Не брошена там, где убита, – жертв затащили в дом. И заперли на висячий замок. Сомневаюсь, что это могло сделать животное.
Теперь молчание стало и вовсе долгим.
