— Скажу, что ищу уборную. — хмыкнул Митя, захлопывая дверь — ни альвийского шелка, ни голубого платья с кружевами там не было. Больше всего эта кладовка походила на склад при лавке старьевщика. Даже странно увидеть такое в мастерской, где шьют для губернаторши.
— Уборной тут нет. А нужный чулан — во дворе. — отрезал Ингвар.
— Ну пойдемте во двор. — согласился Митя, намереваясь как можно подробнее осмотреться по дороге…
И задохнулся. Перед глазами потемнело, словно вокруг закружилась черная глухая пелена. Чернота поднималась как вода, заливая легкие, чернота сжималась, будто кузнечные тиски, выдавливая последние капли воздуха… В груди вспыхнула лютая боль, а перед глазами завертелись багрово-алые колеса. Он отчаянно, судорожно попытался вдохнуть… и в нос ударил знакомый запах разрытой земли и мертвечины.
Митя прикрыл глаза, запрокинул голову, втягивая этот… аромат — мерзкий и одновременно невыносимо притягательный для него! Он понял все и сразу. И почему вывеска модного дома показалась ему знакомой и где он видел фронтон с полуколоннами… Лежа в собственной ванной, вот где! То ли во сне, то ли в бреду, то ли… в реальности. «Не хочу! — стучало в воспаленном мозгу. — Не хочу, не желаю, я же говорил, что не хочу… Не буду!» Он круто повернулся на каблуках, готовый бежать прочь — из этого коридора, из мастерской, из города… И замер. Потому что это было… подло. Она была там одна, совсем одна, брошенная, как никому не нужная ветошь… Тихо, безмолвно, но неумолимо она требовала последней помощи, последней дани уважения, которая еще могла быть ей оказана. И оставить ее сейчас было все равно что… пройти мимо погибающей женщины или ребенка, даже не повернув головы, не попытавшись спасти. Того, кто сделал бы такое, в жизни бы больше не допустили в светское общество, раз и навсегда ославив подлецом и трусом!
Митя буквально взвыл сквозь стиснутые зубы, крутанулся на каблуках… и со всех ног ринулся по коридору.
— Куда вы? — крикнул ему вслед ошеломленный эдакими поворотами Ингвар.
— В уборную. — буркнул в ответ Митя.
— Приспичило, что ли? — растерялся тот — и кинулся следом.
Топот их ног гулким эхом разнесся по коридору. Кажется, где-то позади хлопнула дверь… Митя не оглядывался, он бежал.
— Паныч, куда вы? — заполошно закричали вслед.
Крика Митя не расслышал — тот растворился в яростном грохоте собственного сердца, как комариный писк в громе орудийной пальбы. С размаху, всем телом он врезался в дверь — та отлетела в сторону, створка шарахнулась об стенку. В сумрак коридора ворвался яркий свет и жаркий августовский воздух. Митя выскочил во двор: остановился невольно, но глазам даже не потребовалось перестроиться после полумрака. Он видел все и сразу: дворик, захламленный штабелями ящиков, тряпичными мешками, батареями пустых бутылок. И деревянный домик-будочка, скромно притулившийся под разросшимся орехом.
Он ринулся прямиком туда… и рванул сколоченную из плотно подогнанных досок дверь.
На него выпал зонт. Хорошо знакомый кружевной зонт с гнутой костяной ручкой, который всего пару дней назад он выуживал из воды для Лидии. Теперь зон лежал в пыли, а светлое кружево было прихотливо усеяно мелкими алыми точками. Точно множество божьих коровок. Митя коснулся одной такой точки — на пальце остались засохшие алые чешуйки.
— Кровь! — одними губами шепнул он и… медленно поднял глаза.
Внутри уборной, скрючившись, сидела барышня в голубом. Незнакомая барышня в знакомом голубом платье. На миг он даже сам поверил, что совершил чудовищную бестактность, вломившись в самый неподходящий момент, и отпрянул назад, готовый выкрикнуть извинения…
Будочка чуть качнулась… и барышня начала заваливаться вперед. Митя увидел ее лицо: с широко распахнутыми, совершено неподвижным, будто пуговичными, глазами. Так она и рухнула лицом в пыль двора — по земле распростерся золотистый кружевной волан на нежно-голубой юбке и рассыпалась густая копна черных волос. Но Митя мог смотреть только на ее спину. Сквозь лохмотья голубого шелка, по которому было так приятно провести рукой, когда он обнимал Лидию, сейчас торчал белый срез выломанных костей в кровавых ошметках мяса. Узкая девичья спина была крест-накрест перечерчена кровавыми разрезами… которые могла оставить только звериная лапа. Когтистая. Огромная. Медвежья.
— Фирка! — вскрикнули сзади. — Фирочка!
Митя обернулся. Фрау Цецилия стояла у него за спиной, судорожно сжимая ладонями щеки, и широко распахнутыми глазами глядел на него… на тело в пыли… снова на него…
— Она что, мертвая? — растеряно сказала она. — Вы… это вы ее убили? Вы! — она вдруг пронзительно завизжала, захохотала и кажется, попыталась броситься на Митю. Митя невольно шарахнулся… и врезался во что-то… в кого-то…
Под грудой ящиков скорчился мальчишка в слишком широкой для него старой рубахе и ветхих штанах. Поняв, что обнаружен, мальчишка бросил на Митю быстрый взгляд из-под козырька низко надвинутого на лоб картуза… распрямился, как пружина… и кинулся бежать.
