— Эй! Эй, ты чего? Ты… ты что, в обмороке? — глупо спросил Митя. — Или прикидываешься? — он потряс девчонку за плечи — голова ее безжизненно болталась. — Очнись, слышишь! — заорал он, роняя ее обратно на металическую крышу и бросаясь рядом на колени. — Ты… ты… — он прижал пальцы к шее, пытаясь нащупать биение жилки, но то ли щупал неправильно, то ли… Что? Умереть-то она не могла? Она же не умерла, правда? Только что его трясло от ненависти к девчонке, которая несомненно, как-то замешана в этих… очередных мертвецах в городе… и вот она лежит рядом: бледная, неподвижная и… будто неживая. Нет, живая, конечно же, живая, он бы понял, если бы она… — Очнись немедленно!
— Ты еще ее потряси — как раз всю душу вытрясешь! — из-за спины дохнуло холодом, над его плечом протянулась когтистая бледная рука — и мара двумя пальцами зажала девчонке нос.
Мгновение… другое… Сердце в груди у Мити глухо испуганно бухало: тук… тук-тук…
— Аааахааа! — девчонка распахнула разом глаза и рот, судорожно хватая воздух, и резко села, заехав Мите головой в челюсть. И надсадно, с хрипом закашлялась.
— Не пойду… не пойду… — поскуливая, как избитый щенок, она размазывала по щекам слезы вместе с пылью и ржавчиной.
Митя медленно поднялся. Огляделся. На крыше они были только вдвоем — мара исчезла. Доковылял до девчонки и плюхнулся рядом.
— Потащите в полицию — с крыши кинусь!
— Это должно меня огорчить? — устало хмыкнул Митя, и Даринка… почему-то успокоилась.
— Платок… дайте! — всхлипнула она.
Платок. Деревенской девке без платка никак, не рукавом же утираться, право-слово… Хмыкнул. И протянул ей платок. Девчонка уткнулась в него носом и замерла. Митя терпеливо ждал пока рыдания стихнут, а плечи перестанут вздрагивать. Наконец она совсем затихла… и покосилась на него поверх платка — мокрые ресницы потемнели до черноты, серые глаза стали неожиданно яркими. И вынырнувший из платка нос — тоже. Ярко-красным.
— Верите, что я никого не убивала? — прошмыгала она.
— Сами посудите… — он остановился. Подумал. Исправился. — Сама посуди… Только я проводил барышень к модистке… — очень-очень странной модистке, у которой служит альв, а на задах модной мастерской лавка старьевщика. — …И сразу труп. И снова ты. Точь-в-точь как в имении: сперва стерва на полустанке, потом наши убитые попутчики…
— Не ругайтесь. — пробурчала девчонка.
— Стервь — подвид оживших мертвяков, попутчики — люди, едущие с тобой в одном поезде. — с едкой любезностью пояснил Митя. — Хотя они тоже потом превратились в мертвяков, а потом — в стервь…
— Ну хорошо, тогда я была виновата! — выпалила девчонка. — Хотя мне восемь лет было, когда я тех богов оживляла, что я могла понимать! Потом-то я старалась исправить… что могла… — она зло покосилась на него. — А вы меня ремнем выдрали!
— И явно недостаточно! — отрезал Митя.
— Троих в старом доме медведь задрал, и Фиру тоже — а я что, медведь? — она вопросительно уставилась на него, а Митя — на нее. Молчание длилось, и длилось, и длилось…
— Про троих убитых откуда знаешь? — наконец устало спросил он. — Я тебе не говорил.
Или она невероятно глупа… или и впрямь ни в чем не виновата.
— Да про них весь город болтает! — фыркнула она. — А вот ты, паныч, не лез бы, а? На что тебе те мертвяки?
Митя и сам себя спрашивал: на что? Но не признаваться же — ей!
— Вот я в имении не хотел лезть — чуть все не полегли: и отец, и я, и…
— Так то в имении! В твоем! А тут город! Большой! Тут каждую неделю кого-то убивают, а бывает, что и по двое-трое-четверо — и до всех тебе дело есть?
Он ответил девчонке презрительным взглядом: для нее здешнее захолустье, может, и город… Вот в Петербурге и впрямь каждый день убивали… только раньше он ничего по этому поводу не чувствовал, и мертвых не чуял, и не знал, чего они… хотят.
Засунутая в нужник девушка хотела… справедливости. Сперва справедливости и только потом — покоя, и никак иначе. И вчерашние трое — тоже.
А ведь как, оказывается, хорошо и беззаботно ему жилось, пока он не упокоил мертвецов в имении! Вот не зря он не хотел, не зря, прав был… и что теперь ему с той правоты?
— Я и сейчас бы не стал вмешиваться. — отрезал он. — Если б тебя не увидел!
— Врешь: ничего ты меня не увидел! То есть, увидел, конечно, только за мальчишку принял! А все равно погнался!
Он только плечами пожал: она всерьез надеется, что он просто слезет с крыши и уйдет — после всего?
— Не отвяжешься… — она отряхнула штаны, заправила рубаху, подобрала картуз и тщательно упихав под него косицу, надвинула козырек на самый лоб. Критически оглядела босые ноги, тяжко вздохнула…
— Может, найдем сапоги? Как думаешь — не сперли еще, а, паныч?
Поковыляла вдоль края крыши и спрыгнула на ступеньку пожарной лестницы.
Остановилась, держась за край крыши и отклячив тощую, обтянутую мужскими портками попу, и не глядя на него, словно в пустоту, поинтересовалась:
— Пошли, что ли?
Он молча встал и пошел. И только уже на земле, подбирая валяющийся под самой лестницей сапог, пока Даринка бегала за вторым, неохотно спросил:
— Куда?
