Я радуюсь тому, что мы перестали содержать любителей легкой наживы, которые свили себе гнездо в синагоге. Бывшие прихожане приобщены теперь к нашей большой и содержательной жизни. Они посещают в свободное время клуб, кинотеатр, библиотеку. Молодые и трудоспособные вносят свою лепту в строительство счастливой жизни на советской земле, а мы, старики, окружены заботой, жизнь наша спокойна и обеспечена. И лучшей для меня наградой является сознание того, что живу теперь в согласии со своей собственной совестью.
Зейдель Янкелевич Гутман,
житель г. Леово, пенсионер.
Мой жизненный путь мало чем отличается от пути, пройденного простыми людьми моего поколения. Семья, где я рос, была придавлена безысходной нуждой, которая в старое время становилась спутницей любого труженика-еврея с первых же дней его жизни и уже никогда не расставалась с ним.
Как и другие мои сверстники, я учился в еврейской религиозной школе — «хедере», где с самого раннего детства меня приучили смотреть на тору, как на книгу священную, богом данную, в которой каждое слово будто проникнуто беспредельной мудростью творца. Мои родители были глубоко религиозные люди, они зорко следили за тем, чтобы в их доме строго соблюдались традиционные предписания иудаизма. Все это привело к тому, что я стал относиться к «священному» писанию с душевным трепетом и благоговением, слепо веря в незыблемую истинность любого его положения. Укреплению моей веры способствовала и затхлая атмосфера маленького, замкнутого местечка, где еврейское население, измученное нищетой и гонениями, находило единственное утешение в религии, в уповании на мессию (спасителя), который, как уверял каларашский раввин, вот-вот явится, чтобы избавить народ от вековых мучений.
Незаметно прошло детство, наступило отрочество, а вместе с ним пришла и забота о куске хлеба. Меня отдали в ученики к портному. Постепенно я овладел портняжным делом, а несколько лет спустя обзавелся семьей.
Один день сменялся другим, чередовались однообразные будни. Они складывались в годы, заполненные изнурительным трудом на хозяина, тревогой за завтрашний день, страхом за судьбу подрастающих детей. Так и пришлось бы мне остаться до конца дней моих бедняком-горемыкой, если бы не наступил светлый летний день 1940 года, когда Советская Армия принесла свободу трудящимся многострадальной Бессарабии. Я, как и все трудящиеся правобережных районов Молдавии, стал гражданином великой страны социализма.
Советская власть дала нам самые демократические права в мире. Но наше счастье было прервано разбойничьим нашествием фашистских головорезов. Вместе с семьей я эвакуировался. В тяжелые годы войны мне пришлось много размышлять над грозными событиями, развернувшимися в нашей стране и за ее рубежами. И постепенно произошел перелом в моем мировоззрении.
Узнав о злодеяниях гитлеровцев, я глубоко задумался: «Где же ты, всемогущий Яхве? Почему ты позволяешь, чтобы гитлеровские изверги терзали народ, якобы избранный тобою? Почему допускаешь массовые убийства, леденящие кровь всякого честного человека, почему не поразишь громом палачей? Почему не разверзлась земля, чтобы поглотить газовые камеры Майданека и Освенцима? Где же твое безграничное милосердие? Почему..? Да стоит ли обращаться к тебе со всеми этими «почему»? Существуешь ли ты на самом деле?»
«Нет, — сказал я себе, — не бог сметет с лица земли фашистскую нечисть, не он спасет евреев от поголовного истребления, не с неба придет помощь. Избавление принесут человечеству, в том числе и евреям, земные, могучие антифашистские силы, во главе которых стоит непобедимая Советская держава».
После эвакуации я снова обосновался в Калараше и согласился войти в состав синагогальной двадцатки. Но пусть те, к которым я обращаю теперь эти строки, не спешат осудить меня за беспринципность. Причины, побудившие меня вернуться в синагогу, гораздо сложнее, чем может показаться на первый взгляд.
Прежде всего сказывалась сила привычки. Я вошел в состав двадцатки еще и потому, что меня об этом просили многие знакомые верующие. Ложный стыд помешал мне наотрез отказаться от их предложений и честно сказать людям, что я уже не тот верующий, каким они знали меня до войны. По-моему, такой ложный стыд до сих пор мешает некоторым евреям порвать всякие связи с синагогой и вообще с иудаизмом, хотя наедине со своей совестью они признают себя неверующими.
