Проповеди о еврейском «братстве», о том, что у всех евреев одинаковые интересы, независимо от того, бедняки они или богачи, стали особенно усиливаться в условиях, когда румынские бояре, захватив Бессарабию, дали большую волю сионистским организациям. Сионисты назойливо перепевали на все лады вредную, реакционную песенку о «братском единении» всех евреев. Меня, неискушенного подростка, такие проповеди приводили в умиление. Но вскоре я понял на собственном опыте, чего стоят разглагольствования сионистов и раввинов, и осознал, что пропаганда такого «братства» наруку только эксплуататорам, богачам.
Я был один-одинешенек на всем белом свете и не ждал ниоткуда помощи. Мне самому приходилось заботиться о своем пропитании. Больно вспоминать, как мне доставался кусок хлеба.
В селе Волонтировка, где я рос, жил в то время богатый еврей Нейман — мукомол и владелец пекарни. После долгих мытарств я решил обратиться к нему, попросить работы. Долго я обивал пороги его конторы. И вот, наконец, богатей смилостивился надо мной и согласился взять в «мальчики». При этом он сказал, что я обязан относиться к нему как к благодетелю, который спас меня от голодной смерти.
С этого времени началась моя трудовая жизнь. Работать приходилось по 12–14 часов в сутки. В конце рабочего дня, совершенно обессиленный, я с трудом поднимался на печку, где спал. Постели у меня не было. Жалованья мне хозяин не платил, считая, что с меня достаточно и того, что я ем его хлеб.
Отношение капиталиста Неймана к своим единоверцам — рабочим — мне наглядно показывало ложность и лицемерие проповедей о еврейском «братстве».
Мытарства мои не прекратились и после того, как я стал взрослым. Помню, после долгих поисков работы мне довелось встретиться с маклером Клейманом. Он «сочувственно» отнесся ко мне, устроил грузчиком на железнодорожной станции Бендеры. Но за это он отнимал у меня, как и у многих других евреев-грузчиков, пристроенных по его протекции, половину жалкого заработка. Если кто-нибудь из нас осмеливался роптать, то выразивший недовольство, по доносу того же Клеймана, который сумел втереться в доверие к администрации и к властям, немедленно оказывался выброшенным на улицу. Разве могли мы, рабочие, считать нашим братом такую омерзительную пиявку, как Клейман?
Вскоре судьба свела меня еще с одним «братом» по вере, у которого я работал также грузчиком. То был известный богач Хаим Капуста. От его спекулятивных махинаций стонали садоводы молдавского села Кицканы. И вот однажды рабочие, возмущенные беззастенчивой эксплуатацией, наглостью и издевательствами Капусты, потребовали увеличения нищенских заработков и пригрозили забастовкой в случае, если хозяин не посчитается с выдвинутыми ими требованиями.
Вначале хозяин пытался разными посулами успокоить нас, но затем, увидев, что это ни к чему не приводит, вызвал жандармов. А они прикладами и нагайками восстановили «порядок». Вот тут-то я и понял окончательно, что моими братьями являются не тунеядцы, вроде Капусты, будь они евреи или не евреи, а рабочие — русский, украинец, молдаванин, еврей, — те, на чьих спинах, как и на моей, нагайки жандармов оставили кровавые следы.
Что касается капиталистов — еврейских или румынских, американских или французских, — то все они одного поля ягоды. Размышляя об этом, вспомнил и об иудейском празднике «Иом-Кипур» (судный день), когда раввины призывают всех верующих протянуть друг другу руки и простить все обиды, нанесенные в течение истекшего года. Но ведь я ничем не обидел эксплуататоров и спекулянтов, я перед ними не виноват, им нечего было прощать мне. Это они нагло обижали и обирали меня и других бедняков. Выходит, что призыв раввинов к всепрощению выгоден только Нейманам, Клейманам, Капустам! Мне стало ясно, что смысл такого призыва заключается в том, чтобы заглушить справедливую ненависть угнетенных к своим обидчикам, что при помощи подобных проповедей синагога берет под свое крылышко злейших врагов трудового люда, отвлекает народ от борьбы с угнетателями. Сама жизнь заставила меня осознать, что еврей-капиталист не может быть братом еврею-рабочему, как волк не может быть братом овце.
Однако, уразумев эту истину, я еще не скоро утратил веру в бога. Мне казалось, что заповеди, завещанные богом, сами по себе благородны, а зло, которое я наблюдал вокруг, объясняется тем, что люди перестали эти заповеди соблюдать. Поэтому ни тогда, ни долгие годы спустя я не помышлял о разрыве с синагогой. Сохранял я эту привязанность к ней и в условиях Советской власти. Мне казалось, что теперь, поскольку в нашем социалистическом обществе нет места для эксплуататоров вроде Капусты, синагога будет стоять ближе к трудящимся.
