— Ой, Ваня тут... А я и не вижу, с улицы-то стемнела. Да ты и с бутылкой. Уж не сватом ли к Марфе?
— Да нет, тебя дожидаю...
— А что ж тогда маловато принес? Я с одной бутылкой и разговора заводить не стану.
— Дак это недолго, — сказал Ваня.
Никто не успел и рта раскрыть, как он исчез. Марфа Никандровна засмеялась:
— Ой, Таиска. И другую бутылку выманила.
— Ничего, ничего, пускай несет. Он в лесу-то не с наше получает. Все равно выпьет с кем попало, так уж лучше со своими деревенскими.
— Ой, Таиска, ну и баба! — Марфа Никандровна укоризненно покачала головой.
Ваня пришел с обоими оттопыренными карманами и в руках держал четыре бутылки пива.
— Ну вот, теперь другое обхождение, — сказала Таиска. — Садись, Ваня, будь за хозяина да разливай.
— Это что вина-то наташшили, — хохотала, хлопая себя по коленкам, Марфа Никандровна. — А у меня и есть нечего. Я ведь шутя, кое-чего набарахлила на стол-то. Ну да я сейчас еще рыбы пожарю.
— Ладно, закуска — побочная статья. При хорошей выпивке любая закуска пойдет, а после политуры и шпрот колом встает, — острил Ваня Храбрый, разливая по стаканам спирт.
— А я думаю, к чему бы это с утра все тело тянет, — не унималась Марфа Никандровна.
— К перцовке, — подсказал Ваня и налил ей из только что вынутой бутылки полстакана коричневой жидкости, — знаю, что спирту побоишься, а это поровнее.
Только успели выпить по первой, как в дверь стукнули, и вошел Коля Силкин.
— Всю жисть так: и жить торопится, и чувствовать спешит, а выпить вечно опоздает, — зашумел Ваня Храбрый, выскочил из-за стола и начал Колю раздевать. — Давай садись.
— А какой нынче праздник? — прищурился лукаво Коля Силкин.
Ваня Храбрый подошел к висевшему в простенке календарю, полистал его и сказал:
— А новолуние, — и протянул Коле штрафную.
...Выпили по первой, но второй, по третьей, а потом Ваня Храбрый начал к Таиске приваливаться: сидели они рядом; а та все похохатывала да болтала, на Ваню напирала:
— Вот вы нас все хаете, а сами без нас жить не мотете.
— Живали без вашего брата, да и живем не пропадаем, — защищался Ваня.
Таиска, раскрасневшаяся и осоловевшая, гнула свое:
— Ругаете нас, ругаете, а все не мы к вам бегаем, а вы к нам.
Ваня не сдавался:
— Так ведь вы к нам не бегаете только из-за того, что мы к вам бегаем.
— Ой, уж сказанул... Забыл, что ли, как мне еще парнем письма-то строчил из армии. Пакет-от почтальонша едва приволокет, бывало, такой он толстенный! Мы вечерами с девками читали да хохотали... По три да по четыре листка каждый раз было наборонено. А на самом последнем листке по самому-то краю приписано: «Кто ниже напишет меня, тот крепче любит тебя». Где уж там еще ниже написать, если каждая буковка и так с листка ноги свесила. Тут и комару носу не просунуть. И конверт всегда разрисует и подпишет: «как по закону, привет почтальону». Вот она и носила всегда мне наособицу, обязательно в самые руки подаст. Понаписал за три-то года. Скажешь, не было? Ишь, ишь, покраснел, — продолжала Таиска.
— Да ты на красноту-то не гляди, — урезонивал ее Ваня Храбрый. — Может, это я нарочно. Может, это светомаскировка, — защищался он.
— Ну, Ваня, у тебя и положеньице: и не щекотно, и смеяться надо, — подзуживал его Силкин.
— Нет, пусть он скажет, было или не было? — не унималась Таиска.
— Было, было. Я ведь не скрывался, сколько разов говорил, что люблю, и замуж звал. Из-за тебя, может, у меня вся и жизнь наперекосяк пошла.
— А что зря трепаться: люблю да люблю. Надо было доказать.
— Доказать... А как? На высокую березу залезти?
— Да нет, Ваня, — вдруг поникнув и посерьезнев, сказала Таиска. — Это я так ведь, дурачусь... Я не пошла за тебя, потому что не любила, сам знаешь. Ты парнем-то умным был; никто от тебя плохого слова не слыхивал. Но ты ведь знаешь, что я другого Ваню ждала. У нас с ним все было обговорено. Только пуля наплевала на наши уговоры.
— Я все знал, что у вас было, но это неважно.
— Зато мне важно...
— Ну а одна-то хорошо живешь?
— Да как наладится.
