— Вот и у меня эдак же... С первой не пожилось. Я уж и так долго тянул. Ведь баба как чемодан: и тяжело, и бросить жалко. Но пришлось. Со второй, с Клавкой, мы долго женихались. Видел я и сам, что не дело затеял. Она побывала замужем, с проколотым билетом была, как говорится... Но веселая бабенка, ох, веселая... И так меня с тоски-то к ней потянуло! Видно, все Клавки такие. Уж не первую встречаю. Как Клавка, так цирк. «Муж, — говорит, — мужем, а любовник нужен». Веселая баба! Мать моя побесилась, поотговаривала меня... «Вон, — говорит, — бери лучше Таньку (сучкорубом у нас работала), депутатка областного Совета, в автобусе без билета ездит. Вот бы, — говорит, — тебе такую жену» (мать-то моя). А я говорю: «Уж нет, а то и будет всю жизнь думать, что я ее избиратель». Да и холодная такая. Всю бы жисть через нее с насморком ходил. Даже ейная подруга, Анька, смеялась: «У меня, — говорит, — Таня что ледышка. Как рядом с ней ночь посплю — три дня потом кашляю». Да я об ней и не думал. А как сошелся с Клавкой — тут и началось. Сплошное выпендривание: «Я тебя моложе, я тебя образованнее, я тебя ростом выше». Может, и повыше на какой-нибудь блин...
— Да ничего в ней особого и не было, — сочувственно откликнулась Таиска. — Захаживала я к вам в Макарово, видела ее... Когда она такое говорила, тебе бы и сказать: ты-де зайди-ко, девка, да сама-то на себя сзади в зеркало погляди... Мужики одинова пьяные над ней смеялись.
— Пьяные мужики всего могут набухать, на них нечего глядеть. Она, Клавка, всякая была. То шумит, кричит, ругается на чем свет стоит. Вина-то ведь тоже не пила... из мелкой посуды. А проспится, ко мне ластится. У нее тоже жизнь нелегкая была. Не обижалась она на меня за разговоры. «Сама, — говорит, — знаю, что нехорошо, да нервы, — говорит, — у меня ничего не стали держать». Потом до меня слух дошел, что спуталась она. А я чего угодно вынесу и спущу, но не такое, сами понимаете. Прижал я ее к стенке, она и говорит: «Ванечка, я ведь если и изменяю, то не душой, а телом. Душой-то я только тебе верна». Ну, думаю, тут мне и вправду образования не хватает — не понимаю. И разошлись мы с ней, как в луже чинарики. Сказал только, чтоб под пьяную руку не попадалась. Она тут же с каким-то Федькой и наладилась. Он шкипарем, говорили, работает; к родным в гости приезжал. А я после того, как освободились мои руки и душа, начал еще крепче тонизировать. Вот так!
Ваня Храбрый раскупорил пивную бутылку, раскрутил ее и опрокинул себе в рот так, что пиво ввинчивалось в него штопором. Он крякнул и взял с блюдца соленый гриб.
— Без насекомых? — спросил он Марфу Никандровну.
— Да ведь не знаю, Ваня. Грибы дак... Как ни сторожись, а все червячок как-нибутной наладится.
— Ну ладно, не то перемалывали, — примирительно сказал он. — А ты чего сегодня, Марфа, все слушаешь да слушаешь, ничего не скажешь?
— Да что Марфа... Сижу себе да посапываю в две дырочки. Погоди-ко, Ваня, я еще сейчас рыбки солененькой к рюмочке-то поставлю.
Ваня Храбрый опустил голову, о чем-то задумался и долго сидел так, потом оглядел избу удивленным взглядом, что-то посоображал и, встряхнувшись, весело проговорил:
— Э-э-э... Не от этого наши домики покосились... Я робятам фокус покажу.
Таиска засмеялась, переглянулась с Марфой Никандровной, та поддержала:
— Покажи, покажи, Ваня. Где им еще такого наглядеться.
Ваня достал из кармана спичечный коробок, вынул из него спичку, крупным темным ногтем общипал ее кончик, сделал потоньше и поострее, помуслил спичку во рту, подул на нее:
— Готово. Чичас она приклеится к этому пальцу, — он показал большой палец левой руки, кожа на нем была как на пятке, — и так приклеится, что может хоть день не упасть.
Он еще раз послюнявил спичку, потом положил кулаки на колени и, недолго ими поперебирав, вдруг протянул над столом большой палец с торчащей на нем спичкой:
- Во!
Марфа Никандровна засветила стеклянную лампу, подвесила ее на железный крючок под потолком, тихо посмеиваясь. А Таиска, захваченная Ваниным искусством, уже входила в роль ассистентки и подсказывала ему:
— Чу-ко, чу-ко, Ваня, перекуликни теперь палец-то книзу. Пусть поглядят, отпадет или нет.
Ваня исполнил приказание, но спичка не упала. Он гордо осмотрел застолье, потом поднес палец со спичкой к носу Коли Силкина и приказал:
— Дуй!
Тот дунул.
— Шибче дуй!
Коля дунул посильнее.
Спичка не покачнулась.
— Ну, дунь и ты, — сказал великодушно Ваня и поднес палец со спичкой под нос Миши Колябина.
Миша дунул изо всех сил и ткнулся в палец Вани губой.
— Ну, убедился? — спросил Ваня.
— Убедился, — восхищенно сказал Миша. — Гигант. Таиска, выходи за него — он хороший.
— А мне можно дунуть? — спросил вдруг Игорь. Все это время ой молча сидел на лавке возле двери.
Миша обернулся, поглядел на него и спросил:
— А почему дети не спят?
— Вы же сидите. Где я постелю-то?
— Ложись на мою кровать.
Игорь быстро разделся и пырнул под одеяло, но во все глаза глядел, что творилось за столом. Коля строго посмотрел на него, громко шепнул:
— Повернись очами к стенке и ночуй.
