— Ну а где же сейчас те, кто делал что-то? — нервничал Миша и допустил новую промашку.
— Вы же знаете — в декретном отпуске...
— Ага, видите, ей повезло. Нашла отдушину. А я куда побегу?
Директор только этого и ждал.
— Ну вот и хорошо... Значит, вы согласны. А бежать никуда не придется, — и он записал в своем блокноте фамилию Миши, на которого все смотрели с сочувствием и облегчением.
— Поздравляю с повышением, — съязвил тогда Коля Силкин.
Сейчас Миша вспомнил весь этот нелепый разговор. Ему было неловко и даже совестно за то, что они, учителя, столько времени дурачились, а директор сидел, облокотившись на стол, подперев кулаками подбородок, и беспомощно смотрел на всех. Рыжеватые, с пролысиной волосы его, всегда одинаково уложенные, поблескивали в лучах слабого позднего солнца. Миша понял, что теперь — хочешь не хочешь — ему придется отвечать за ребят вдвойне — и как учителю, и как пионервожатому. И надо, не откладывая, составить план мероприятий, чтобы скорее вовлечь ребят в общественную работу и самому включиться.
«Вон сколько их... И все хотят жить интересно», — подумал Миша, подходя с Марфой Никандровной к школе, возле которой уже собралось много учеников. Было холодновато, поэтому ребята поеживались и толкали друг друга.
— Что, ребята, никак, холодно? — громко и весело спросила Марфа Никандровна.
— Холодно, холодно! — закричали все наперебой.
— Ну ничего, холодно — не оводно, — засмеялась она. — Будете хорошенько работать, так не простынете.
У крыльца она заметила Васю Синицына. Он стоял возле стены и смотрел, как ребята толкаются. Покрасневшие кулачонки он втянул в рукава просторного, видимо, одного из старших братьев, пиджака, и выпрастывал их попеременно только затем, чтобы смахнуть мокроту под носом.
— А ты чего, Василей, не помнешься с ребятами? — спросила Марфа Никандровна и вдруг увидела огромную дыру возле кармана. — Кто это у тебя экой лепетень-то выхватил?
— Пашка, — жалобно ответил Вася.
— Ох уж этот мне твой Пашка! — рассердилась Марфа Никандровна не на шутку. — Я вот ему, сотоненку, накостыляю. Никакой на него управы. Носится... Дружками своими облепился, как маслуха иголками. Все на нем горит... А ты, Василей, не переживай. Приходи ужотка ко мне, я тебя чаем с молоком напою и пинжак закропаю. Хорошую заплатку подберу и все устрою, все ушью. Пинжак-от, поди, еще Минькин?.. Минькин, вижу. И тебе, гляди-ко, его перепало носить. Экой ноской! Ну вот на полевой работе его и допалубишь.
Вася немного воспрял духом.
— Приходи, значит, Василей... Да вон и учителей сводил бы с оружьем. Давно уж тебя попросить думала. Больно им полесовать охота. Жучка моего возьмете. Уй, он в лес-то радехонек бежать, только ружье покажи. А ты места знаешь. Может, кого и подстрелите. Хорошо бы тетерю... Али зайца. Ой, понюхал бы заячьего душку. А ведь и ничего не принесете — так не беда. Хоть поудовольствуетесь... А я вас супом из свиньи-то и так накормлю.
Подошел Коля Силкин. Он был возбужден, и Миша спросил его:
— Что это у тебя сегодня глаза блестят, как новые калоши?
— Видимо, от ожидания.
— Кого же?
— Ну, я не думаю, что ты такой остолоп, чтобы не догадаться.
— Они не придут.
— Почему?
— Говорят, вызваны в Никольск на какие-то краткосрочные курсы повышения квалификации.
— Господи, всегда так! А я думал, опять кофе заварим...
...На луговине уже работало несколько женщин. Они быстро развязывали и потрошили побуревшие льняные снопики и так же быстро и сноровисто тонкой полоской раскидывали их на жухлой траве. От дороги к лесу за каждой из них словно бы тянулся неширокий, но ровный и ладный половичок. Увидев ребятишек, женщины бросили работу.
— Ой, каких помощничков-то нам бог посылает! Ну давайте, давайте начинайте, а то без вас дело не идет.
Ребята вдруг засмущались и начали прятаться друг за друга. Те, что постарше, стали подталкивать вперед самых худеньких и маленьких.
— А ну, ребята, — строго сказал Силкин, — мы сюда не баловаться пришли. Давайте делом заниматься. — И первым приступил к работе. Долго развязывал один сноп, почти разорвал поясок, и кое-как, толстовато, но уверенно расстелил его. За ним взял себе сноп и Миша Колябин. И вдруг со всех сторон насыпались школьники.
— Помаленьку, помаленьку, робятишки, — забеспокоилась Марфа Никандровна. — Льну много, всем хватит. Вон бригадир идет, сейчас разведет всех, чтобы не мешать друг дружке.
Она подошла к Мише и стала расстилать рядом с ним.
— Что, Михаил Васильевич, непривычная работка? Не больно, поди-ко, глянется?
А Мише как раз очень нравилось расстилать лен. Он с наслаждением развязывал поясок у снопа и, помня еще из детства назидания бабушки Катерины, которая, как и Марфа Никандровна, любила и умела любую деревенскую работу, неторопливо и ровно тянул за собой дорожку льна, стараясь раструсить и положить его как можно тоньше. Он старательно огибал проплешины, укладывая лен только на траву, чтоб не прел и не гнил: хоть утренники и были холодными, но днем еще отпускало, и от обнаженной земли исходил усталый белесый пар.
