— Сходились бы, правда, с нашей Таиской. Тоже ерундит она много, — подосадовала Марийка, — чего уж, и мужик бы, глядишь, выладился, может. Да и к хозяйству стал бы приставать. А то носит его туда-сюда, как осиновый листок. Что глядеть, что отсидел. Бывает, и бог недоглядит, а враг горами качает, не то что нашим братом...
Миша взял буханку хлеба, стал прощаться и взглянул на ребятишек. Те молча на него смотрели такими же огромными, как у матери, глазами.
— Ну, Григорий Петрович, продолжай занятие по географии.
— Григорий-то Петрович у нас учливый парень. Не то что девки, лодырницы, — похвалила сына Марийка.
— Нет, почему же, у вас и девочки старательно учатся.
— Чего им не учиться-то? — опять отозвался с печи Петя. — Мы вон раньше-то в опорках да лаптях бегали на уроки. Потуже веревку затянул, да и пошел. Упорно учились. А нашим теперь? Только начал учиться — подай сапоги, накорми. Да и с собой еще хлеба дай. Другое дело... Ну-ка давай садитесь да читайте! — неожиданно прикрикнул он на ребятишек. — А то посажу на ночь в хлев.
Миша заступился за ребят и почувствовал снова на себе взгляд теплых Марийкиных глаз.
— Не надо их в хлев. Они хорошо четверть заканчивают. А дома-то у вас как по-праздничному!
На степах действительно было нарядно. Всевозможные плакаты, которыми хвастался Петя, почтовые открытки с цветами и флагами, вырезки из журналов с яркими приморскими и зарубежными видами и даже несколько фотографий знаменитых артистов. А возле зеркала веером прибиты распущенные крылья добытой Петей дичи: вороные с голубоватым отливом и белой поперечной полосой — косача, бурые и широкие — глухаря и с бирюзово-небесной нежной отделкой — местной сойки, или, как ее называют по-здешнему, ронжи.
Миша Колябин вышел на крыльцо, посмотрел в поле и увидел сквозь надвигающиеся сумерки ясный горизонт. Он с минуту постоял, потом с буханкой, зажатой под мышку, сбежал с крыльца и не торопясь направился к себе. Проходя мимо дома Вани Храброго, он услышал голоса и замедлил шаг.
«Видно, снова стосковался по дому, решил наведаться», — подумал он.
Но голоса были невзрослые. Прислушавшись, Миша узнал нетвердый басок брата.
— Ты же его не знаешь, так чего говоришь?
— Как не знаю? Я же вижу, не слепая. Зачем он к тебе все придирается, никуда ходить не дает...
— У меня двойки были.
— У всех двойки бывают. Дак уж из-за этого все и терпеть.
Миша узнал собеседницу Игоря — Таню, старшую дочь Марийки и Пети.
. Он обратил внимание на эту девочку еще на расстиле льна — вежливую и опрятную. Вид у нее часто был озабоченный, а глаза такие же большие и добрые, как у матери, но в глубине их таилась какая-то недетская серьезность.
Дома Таня во всем помогала матери: ухаживала за скотиной, занималась уборкой, возилась с младшими братьями и сестрами.
Как-то положили Марийку в Борковскую больницу, ошпарилась она у печи маслом. Недолго полежала там, переспала ночь и на другой день к вечеру явилась в Заполье с перевязанной рукой. Соскоблила о голик у порога грязь с сапог и только вошла в избу — ребятишки бросились к ней, обхватили ноги, закричали: «Мама пришла! Мама пришла!» — и стали развязывать узелок, который она положила на крашеную табуретку. Там был белый хлеб. Марийка велела Тане отрезать всем по куску.
— А преников не принесла? — спросила Маня.
— Нет, Манюшка. Не было их ноне в магазинчике, милая. Вот пойду в Верховино, обязательно куплю пряников. Орешков дак вот принесла... — и она достала из кармана полную горсть сухих сливовых косточек.
— Компотом поили, дак жижицу-то я сама выпила, а орешки вам прибрала. Там их много всегда остается...
Ребята разобрали орешки и принялись грызть, Марийка погладила Маню по курчавой головке, потом вынула здоровой рукой из своей головы гребенку и стала ее причесывать, сидя на краешке табуретки.
В доме все ладно: и печь вытоплена, и ребятня накормлена, и выметено изо всех углов. Марийка достала из кармана пальто сверток.
— Это тебе за работу, — сказала она Тане. — За домовничанье.
— Ты чего, из больницы-то убежала, что ли, мамуля? — Таня развернула сверток и увидела новые тетради и карандаши.
— Убежала, Танька! Чего я там прохлаждаться буду. Не такая у меня болезнь. Дома долечусь. Да и тебя от школы оттягивать нехорошо.
— Я бы догнала...
Миша знал о девочке много хорошего, относился к ней с большим вниманием и теплотой и теперь, поняв, что разговор идет о нем, прислушался.
— Чего ему от тебя надо-то?
— Хочет, чтобы я человеком стал.
— А ты разве не человек?
— Человек... Но он хочет, чтоб я с большой буквы был.
— И ты хочешь?
— Не-е...
— Ну дак чего он тогда?
— Кто его знает,
— То-то и оно!
— Да он сам втрескался тут у вас в медичку одну, а на мне зло срывает.
— В какую медичку?
— Которая уколы делала.
— Ой, в Настю? Дак ведь она за Минькой Синицыным бегала, за Пашкиным братом. А он уехал...
— Ну и что из этого?
— Как что? Жалеет, поди-ко.
— Это худо...
— Да я не знаю, может, она уж Миньку-то и не ждет боле. Может, все еще у них и выйдет. Как у нас...
Они немного пошептались и затихли.
