Когда отряд поднялся на высокий холм, окруженный желтеющими деревьями, и была дана команда построиться полукругом, Вася Синицын заволновался, понял, что ему сейчас придется запевать душевную и щемящую песню, слова которой он выучил по радио, еще когда ходил в третий класс.
То березка, то рябина,
Куст ракиты над рекой.
Край родной, навек любимый,
Где найдешь еще такой?
Он специально накануне выпросил у матери новую рубашку и, отыскав засохшую ваксу, разогрел ее на загнетке и намазал сапоги, а сегодня с утра надраил их припасенной тряпочкой, чтоб они блестели как новые. На лацкан старенького пиджака он прицепил блестящий значок с портретом Гагарина и чувствовал себя наверху блаженства.
Когда песня затихла, Таня Воротилова вышла из общего хора вперед и объявила:
— А сейчас стихи о Родине нашего земляка, поэта Александра Яковлевича Яшина, прочтет ученик седьмого класса Игорь Колябин.
Миша не знал, что подготовлен и такой номер. Это от него скрыли. И с напряжением ожидал, что же получится.
А получилось все как следует. Игорь вышел на полянку, снял с головы кепку и звонко объявил:
— Александр Яшин. «Только на родине».
И так же звонко, неторопливо и без особого смущения прочел первую строфу:
Да, только здесь, на Севере моем,
Такие дали и такие зори,
Дрейфующие льдины в Белом море,
Игра сполохов на небе ночном.
Его слушали внимательно, и от этого уверенность в нем крепла, голос наливался крепостью, звучал чисто и убедительно:
И уж, конечно, нет нигде людей
Такой души, и прямоты, и силы,
И девушек таких вот, строгих, милых,
Как здесь, в лесах,
На родине моей.
Но если б вырос я в другом краю,
То все неповторимое,
Как чудо,
Переместилось, верно бы, отсюда
В тот край другой —
На родину мою.
Миша радовался, что сбор удается. Ребята старались, чтобы и песни звучали громче и стройнее, и стихи читались без запинки, а если кто-то вдруг забывал слова, ему подсказывали, переживая за него, и успокаивались, когда стихотворение все-таки дочитывалось до конца.
А в конце сбора ребятам читал сам Миша. Читал Пушкина и Лермонтова, Некрасова и Есенина, испытывая какое-то новое, необъяснимое чувство. Похоже, он старался убедить себя и всех этих маленьких и дорогих ему людей в том, что никогда не повторится это счастье дышать влажным осенним утром, видеть сквозь легкое марево рябиновые кисти на том берегу и наблюдать плавное движение опавших листьев в притихшей и потемневшей воде. Ему хотелось, чтобы ребята поняли, какая им выпала радость жить в мирное время среди этих далеко убегающих лесов и уцелевшей церкви, парящей над ними, среди молчаливых холмов и затихающих проселков, отдыхающих полей и близких болот, над которыми целое утро сегодня кружились и плакали отлетающие журавли.
Так закончился сбор. Потом ребята долго бродили по берегу, непривычно молчаливые, задумчивые.
Пашка Синицын и Игорь держались вместе. Миша видел, как Пашка часто наклонялся, срывал какую-нибудь травинку и спрашивал:
— А это что?
Игорь принимал из его рук травинку, вертел ее, долго разглядывая, потом неуверенно произносил:
— Подорожник.
— Сам ты подорожник, — укорял Пашка. — Это мать-и-мачеха. — И снова срывал поблекший стебелек. — Ну а это-то узнаешь?
К ним подошла Таня.
— Ты, Пашка, не изгалялся бы, а объяснил человеку. Подумаешь, он знает травинки. В деревне вырасти да крапивы бы не видеть. Ты вот мне ответь, чем отличается осока от осота? Не знаешь? Ну вот. Пойдемте лучше нарвем рябины и украсим наш класс.
И они все вместе направились к ближней рябине. На обратном пути вместо строевой солдатской песни вдруг неожиданно затянули «Что стоишь, качаясь, тонкая рябина», и, кажется, начал ее Пашка. Песню дотянули до конца.
— Ну, что же, — сказал Силкин, когда они с Мишей возвращались домой. — С боевым тебя крещением. Кажется, ты не зря получаешь зарплату.
— Спасибо, друг, — откликнулся Миша. — Ты, как всегда, перехваливаешь меня, — и хитровато подмигнул.
— Ничего. Теперь дело пойдет — лиха беда начало.
...Приближалась зима. Северные ветры загудели над полевой дорогой, что гнулась по краю лощины, дули порывисто и сердито. Миша с грустью вспоминал, как еще недавно он проходил этой дорогой прозрачными и гулкими утрами и любовался обильной, искрящейся на солнце росой на метелочках тимофеевки, что росла по обочинам. А позднее эти же метелочки уже подернулись инеем, стояли тихо, не шевелясь, опасаясь потерять свое дорогое и хрупкое великолепие. Только к полудню оттаивали они, но роса уже не играла прежней радугой и не будила былой радости, потому что прихваченный холодом стебель терял упругость и уверенность цвета.
Далекие ивовые кусты лиловели от холода, и на березах погасла та ослепительная живая белизна, которая тянет к себе и заставляет если не прикоснуться, то поглядеть вблизи.
Миша вспомнил, как его подбадривала когда-то Марфа Никандровна:
— Ничего, не скучай. Скоро начнутся приморозки, будешь за поляшами ходить. А то приглянется какая-нибудь девочка, так тоже не меньше заботы будет.
